Рагим Эльдар – Его последние дни (страница 44)

— А вы сначала на работу устроились, а потом… — Я замялся, пытаясь подобрать необидную формулировку.

— Нет, я всегда такой был. Все ровно, все четко, все по графику и по правилам. Но на работе это вышло на новый уровень. Я как бы попал в среду, где мои склонности не только не порицаются или не становятся предметом шуток, но и поощряются. Ну и в какой-то момент меня понесло. Захожу домой, меня дочка встречает. Ей лет семь было. Радуется, посмотри, папа, что я в школе нарисовала. Показывает что-то, рассказывает. А я не могу взгляд оторвать от ее косичек. Несимметрично они заплетены. Вообще я не умею плести косы, но… Пришел в себя минут через сорок примерно. Жена на меня кричит, дочка плачет. А я все пытаюсь ровно косички заплести.

Он замолчал. Нам пришлось подвинуться, пропуская мимо делегацию, транспортирующую горизонтального. В палате сразу стало пусто, но не столько из-за того, что ушли сестры, санитары и доктор. Скорее потому, что пустовало место, на котором раньше лежал горизонтальный. Это была какая-то точка стабильности. Что бы ни происходило, кто бы где ни находился — он всегда был тут. Я вдруг понял, что всегда имел это в виду. Шел в столовую и знал — горизонтальный в палате, мыл руки, знал то же самое. А теперь стало пусто и грустно.

— Не то чтобы я не знал, что делаю, или совсем себя не контролировал, как в кино. Мол, раз — и сорок минут прошли без моего участия. Нет, я все понимал. Просто эти косички казались мне чем-то очень важным. Я их расплетал, заплетал и пытался всем объяснить, что нет ничего важнее. Что они обязательно должны быть симметричными! Ну вот. Потом лечение, терапия, лекарства. Раз в пару лет опять накатывает, но я уже заранее замечаю признаки, что скоро с катушек съеду, и ложусь в дурку.

— Соболезную, что ли, — неуверенно протянул я.

— Да нечему. — Он сказал это таким тоном, что я ему поверил. — Прекрасно живу, занимаюсь любимым делом. Когда крыша подтекает, приезжаю развлекаться сюда. А тут могу хоть всю больницу по линейке поставить, никто и не возразит. Так что даже какого-то преодоления не случается.

— Звучит как-то… слишком хорошо.

— Пойду руки помою. — Он вышел из палаты.

В палате, кроме меня, остался только Сыч. Он тихонько посапывал на своей койке. Я помялся, не зная, чем себя занять. Исключительно от скуки взял распечатку своей книги и стал пролистывать. Жалко даже. Вроде неплохая была идея. Концовки только нет приличной. Ну и нудновато. Да и сюжет хромает. А все остальное нормально.

Я увлекся чтением, автоматически отмечая места, которые надо переделать, и в итоге вошел во вкус. Решил, что все-таки нужно дописать ее.

Взял листы и пошел в комнату досуга. К этому времени завтрак закончился, и санитары навели порядок. Большая часть психов отправилась на занятия, поэтому в комнате царила тишина. Только Мопс читал что-то в углу под присмотром Дениса.

— Дашь ручку? — спросил я у него. — Мне доктор разрешил. Сказал, под присмотром можно.

— Ну, раз доктор разрешил, — протянул он каким-то странным, уважительным тоном. — А тебе зачем?

— Писать.

— Ну понятно, что не в жопе ковыряться, — усмехнулся он. — Чего писать собрался?

— Книгу, — коротко пояснил я.

— Прям вот сядешь и напишешь? — хитро прищурился Денис.

— Уже написал. Осталось только на бумагу выложить.

Он присмотрелся к листам, которые я держал в руке.

— Это она? — Да что у него за интонации такие?

— Да.

— А можно посмотреть? — Денис спросил это с каким-то даже пиететом.

И я отметил про себя формулировку — не почитать, а посмотреть.

— Держи. — Я сдержался и не стал его подкалывать, что картинок в книге нету.

Денис аккуратно взял стопку листов и положил их перед собой на стол. Покачал головой и посмотрел на меня с уважением.

— Нормально так, приличная толщина-то. — Он достал из кармана халата ручку и протянул мне. — Я вообще по книгам не очень, но понятие имею. Уважительно отношусь.

— Эм-м… Здорово. — Я не знал, как реагировать на его слова.

— Я думал, ты дурак совсем, ну, мол, выдумал, что ты писатель. Ты не обижайся, я тут всякого насмотрелся. Не обессудь.

— Да ничего.

Я взял ручку и сел за стол. К этому моменту желание дописывать эти несчастные главы уже улетучилось. Но теперь в присутствии Дениса я не мог себе позволить изменить свое решение. Мне казалось, что будет неправильно вернуть ему ручку и уйти.

Пришлось начать неторопливо записывать. Вообще, у меня еще теплилась надежда, что в процессе что-то поменяется. Найдется другая концовка, какой-то новый смысл, неожиданный поворот. Такое бывает, когда текст ложится на бумагу.

Как будто выдуманный мир окончательно приобретает силу только тогда, когда получает физическое подтверждение, даже если это всего лишь текст. Но к концу первой главы чуда так и не произошло. Все осталось прежним. Я отвлекся от письма и посмотрел на результат.

Кривые каракули покрывали листы. Ненавижу свой почерк и очень его стыжусь. А еще ненавижу свою неграмотность. И непонятно, что с ней делать. Зубрить учебник русского языка? Телефон хотя бы сам поправляет ошибки, а на бумаге… Я украдкой покосился на Дениса, как бы проверяя, не стал ли он свидетелем моего позора. Можно подумать, увидев мой почерк, он бы решил, что я ненастоящий писатель, и разозлился бы.

Денис, как ни странно, увлекся чтением. Он аккуратно брал лист своими огромными лапищами со сбитыми костяшками, внимательно читал и так же бережно откладывал лист в стопку к прочитанным. Судя по размеру второй стопки, читал он небыстро. Вполне логично. Почему он вообще начал читать? Что его заинтересовало? Денис почувствовал взгляд и посмотрел на меня.

— А про меня тоже будет? — спросил он. — Ты ж вот прям про нашу дурку пишешь.

— Будет. — Я смутился — вряд ли ему понравится то, как я его описывал.

— Офигенно! Это прям вот от души! Надо такое писать, конечно. Про реальных людей, про больничку нашу! А то понапишут про каких-то эльфов, про драконов. Ебанина одна.

Он вернулся к чтению. Я покачал головой. Про драконов читают, про больничку не особо. С другой стороны — вот он, мой читатель. Совсем не такой, как мне хотелось бы, честно говоря. Было бы, конечно, здорово, если бы мои книги читали умные, красивые, добрые и в идеале несуществующие люди. Эдакие эльфы. Тонко чувствующие, понимающие все акценты и полунамеки, способные оценить по достоинству отсылки и сюжетные повороты. Но таких нет. А есть Денис. Хамоватый санитар.

И справедливости ради надо заметить, что это должно льстить мне больше. Вряд ли он поймет все нюансы. Вряд ли вообще его заинтересует что-то, кроме описания больницы, но это даже хорошо. Он, в отличие от того же Мопса, не будет разбирать текст на запчасти. Оценивать, сравнивать и прикидывать, что тут можно было бы улучшить.

Я представил, как Мопс рассказывает Денису, почему книга плохая, на что получает вполне ожидаемый ответ:

— Не твоя, вот ты и бесишься!

Я вернулся к тексту. Кажется, я писал все медленнее, как бы оттягивая завершение, надеясь что-то изменить, вырулить в другую сторону, но все равно неуклонно приближался к финалу. У меня возникло ощущение, что я еду на паровозе, который нельзя остановить, а впереди на рельсах привязан человек. Я сбрасываю скорость до минимума, но это все, что я могу сделать.

И было бы даже логичнее ускориться, чтобы не мучить бедолагу. Чтобы он умер быстро, но у меня не хватает решимости. Я оттягиваю момент истины. И вот паровоз ужасно медленно приближается к человеку. Он уже достаточно близко, чтобы я мог рассмотреть его лицо. Оказывается, на рельсах лежу я.

Глава 17

К тому моменту как я поставил последнюю точку, Денис заснул. К его чести, он довольно долго боролся с дремотой, но все-таки пал в неравном бою с книгой. Положил голову на сгиб локтя и стал ритмично посапывать.

Если бы сейчас на вверенной ему территории комнаты досуга психи решили организовать диверсию, к примеру вскрыть клетку с телевизором и украсть оттуда Соловьева, санитар бы не смог им помешать.

Я представил, как психи достают из экрана Соловьева и он почему-то радостно плачет, обнимается со всеми и благодарит своих спасителей. Рассказывает, как ему было плохо, как его заставляли жить в маленьком экранчике. А потом они все празднуют воссоединение за настольными играми.

Или наоборот. Они берут его в плен и прячут под кровать. После чего пишут коллективное письмо султану. Требуют вертолет для побега, миллион жвачек «Love is» и «Оскар» для Ди Каприо.

Я встал из-за стола, положил исписанные листы к остальным. Денис тут же проснулся, вскинулся и нахмурился, делая вид, что понимает, что происходит. Получалось даже убедительно, если бы не диаграмма сна на лице.

— Спасибо. — Я протянул ему ручку.

— Ага. — Он поморгал и наконец проснулся. — Все?

— Да.

Я повернулся и пошел к выходу из комнаты досуга. Денис меня окликнул:

— Книгу-то забери!

— Оставь себе.

Я встретился взглядом с Мопсом, который, в отличие от санитара, не заснул за книгой. Что и понятно. Он смотрел на всю эту сцену со спокойным интересом.

— Ты чего? — спросил Денис с тревогой. — Че ты бесоебишь-то?

— Мне можно, псих же.

Денис глупо хохотнул, найдя фразу забавной. Я снова двинулся к выходу, но он снова меня окликнул:

— Я тебе занесу попозже. Нормальная книжка, ты не это… Сморило просто…