Раффи – Давид Бек (страница 60)

При последних словах служанки госпожа немного пришла в себя. В самом деле, утром Сара осмотрела ребенка и сказала, что, возможно, этой ночью опухоль прорвет, и когда изо рта потекут кровь и гной, опасность минует. Надо только сразу же, не теряя времени, дать ей знать, чтобы она смазала горло лекарством.

Но кто же эта Сара? Уже известная нам виноторговка, что прошлой ночью принимала тер-Аветика, переодетого цирюльником, отца Хорена — его учеником, Степаноса Шаумяна — плотником и Бани — ханским фаррашем. Саре хорошо было известно расположение комнат во дворце хана. Она иногда тайком носила для Асламаза-Кули вина, ибо хан не хотел, чтобы слугам-мусульманам стала известна его склонность к спиртному — умная Сара бережно хранила эту тайну. И вообще ее часто вызывали к женам, когда у кого-нибудь из детей болело горло, она умела лечить этот недуг.

— Так ступай же, не задерживайся! — торопила госпожа. — Ребенок без нее умрет!

— А мне как — пойти с Паришан? — нерешительно спросил евнух.

— Только тебя не хватало, старый хрыч! — ответила служанка сердито. — Разве ты не знаешь, что приказано этой ночью перебить всех армян и никто из них не осмелится и носу высунуть из дому? Я сумею уговорить Сару, но увидев твою рожу, она испугается и не придет.

Поскольку речь шла о жизни и смерти ханского сына, разозлившийся евнух промолчал — в другой раз служанке досталось бы за грубость.

— Ты только проведи меня мимо сторожей, — добавила она.

Главный евнух давно уже пропел с башни свой третий призыв ко сну, и все двери в гареме закрылись, никто не смел ни выйти, ни войти. Поэтому Асад пошел к главному евнуху рассказать о случившемся и узнать ночной пароль, без которого ни один сторож не открыл бы дверей.

К его возвращению Паришан уже была одета: она накинула теплый платок, укуталась в синюю чадру. Госпожа осталась одна в комнате, прижимая к груди малыша. Ему стало хуже, он метался, вздрагивая всем телом, точно немилосердные пальцы все еще душили его. Если бы ребенок знал о том, что случилось с ним, он бы все рассказал матери, но когда Паришан сдавила ему горло, он спал.

Во дворе гарема горело всего четыре фонаря на столбах, стоявших по углам внутреннего дворика. Окна комнат были темны, спали жены или нет, было неизвестно, но раз им велено спать, то перевернись весь мир, они обязаны были спать или делать вид, что спят.

Паришан с евнухом Асадом подошли к первым воротам и осторожно постучались.

— Пароль? — был вопрос.

— Фазан, — выдохнул евнух, и ворота раскрылись.

Старый Асад и Паришан прошли длинный крытый коридор — далан[144], освещенный двумя фонарями. Отсюда одна из дверей вела к небольшому дворику, где находилась гаремная кухня. Назвав еще раз пароль, они смогли пройти через ряд дворов, ворот и выбраться из лабиринта ханского дворца.

Здесь, в темных улочках крепости, царила суматоха, люди растерянно бегали, кричали. Служанка оставила евнуха на полпути и, велев подождать ее здесь, поспешила к дому Сары.

XVI

Ханский дворец делился на две части — гарем и диван. В диване этой ночью царило оживление. Комнаты были освещены: фарраши, писцы, военные и чиновники с нетерпением ждали распоряжения хана.

А хан с визирем уединились на военный совет. Быть может, впервые в такой час ночи Асламаз-Кули находился не в гареме. Комната, где они сидели, была маленькой занавеси опущены, двери заперты. За дверью ждал только один верный слуга. Владелец крепости сидел на дорогом ковре, перед ним с мольбой во взоре стоял на коленях визирь. Глухое зловещее молчание стояло между ними, слышалось лишь меланхолическое бульканье кальяна, когда хан вдыхал дым — сегодня он особенно налегал на кальян. На лице его читался гнев, лоб прорезали морщины, глаза метали молнии.

— Твой слуга настаивает, он умоляет тебя, — смиренным тоном говорил визирь. — Другого выхода я не вижу, любое сопротивление обречено на неудачу, оно только сильнее разозлит врага. Я вновь предлагаю завтра же утром сдаться. Мы подадим им знак перемирия. Я сам пойду во вражеский лагерь и легко заключу с Давидом Беком перемирие.

— Клянусь могилами своих предков, если ты осмелишься повторить эту глупость, я прикажу убить тебя, как собаку!

Угроза не испугала визиря, и он довольно хладнокровно ответил:

— Мне все равно, и без того воины Давида Бека прикончат меня. Уж лучше умереть от руки моего господина.

Последние слова немного смягчили гнев Асламаза-Кули, и он угрожающе произнес:

— Ты утратил разум, визирь, Асламаз-Кули-хан не может сдаться грязному гяуру, со своими разбойничьими отрядами дерзнувшему осадить мою крепость. Завтра с помощью великого пророка я скормлю его мясо своим собакам.

— Если бог даст и исполнится то, что сказал мой властелин, собаки отлично позавтракают. Однако не думаю, что им выпадет такое счастье, — насмешливо ответил визирь.

Хан снова рассвирепел и схватился за саблю:

— Ты смеешься надо мной, наглец!

Визирь не дал ему закончить и быстро ответил:

— Старый визирь не позволит себе смеяться над венцом своей головы, он всегда уважал тебя и преданно служил твоему покойному отцу (да пребудет душа его в райских кущах!). Он сам этими заботливыми руками вырастил тебя. Тот, кто ел хлеб и соль этого дома, никогда не изменит его хозяину…

— Но посоветует склониться перед каким-то неверным? — прервал его хан.

— Нет, посоветует склониться перед волей бога.

Хан промолчал и в задумчивости налег на кальян, словно стараясь пробудить свой дремлющий мозг. Но достаточно знакомый с нравом деспотов визирь знал — они столь же неумолимы, сколь и слабы. Когда они гневаются, надо им льстить, когда упрямятся — напугать, а когда слабеют, нужно немедленно захватить инициативу.

— Главные наши силы враг уничтожил, хан, нам некого выставить против него.

— Но ты забываешь, везирь, о неприступности нашей крепости. Она так прочна, что выстоит до тех пор, пока Фатали-хан не подоспеет на помощь.

— От Фатали-хана помощи не жди. Нашего гонца нашли на дороге убитым.

Хан побледнел.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Те, кто видели его труп на берегу реки Чавндур, по дороге в Баргюшат, — медленно ответил визирь и добавил: — Если бы письмо и дошло, Фатали-хан все равно не смог бы нам помочь, теперь он дрожит за собственную шкуру и занят укреплением своей крепости. Успехи Давида Бека вселяют в людей ужас.

После небольшого раздумья Асламаз-Кули молвил:

— Нам поможет хан Легваза Сефи-Кули, мы и к нему выслали гонца.

— Сефи-Кули покинул Легваз и укрылся на Алагязе[145]. Пап из Калера, один из храбрецов Давида Бока, преследует его по пятам.

— Нам поможет бог, понимаешь? Бог Мухаммеда и Али, тот, кто с кучкой своих приверженцев распростер власть ислама над всем миром.

— Мы должны надеяться на бога, но не забывать, что и у христиан есть бог.

— Их ведет дьявол, истинный бог отворачивается от неверных.

— Дьяволу порой удается сделать больше, вот как сегодня. Все наши передовые части разбиты.

— Тем самым бог решил немного проучить нас.

— Почему бы не сказать — сильно проучить?

Мрачные мысли вновь овладели ханом и отразились на его страшном лице. И он в ярости сказал:

— Визирь, ты всегда успокаивал меня, утешал. Что с тобой сегодня? Твои слова вселяют в меня отчаяние.

— Сегодня у меня нет желания льстить. Я искренне предан тебе, потому и говорю правду.

— Это не преданность, визирь, ты хочешь обесчестить мой меч, — сказал хан возмущенно. — Выслушай, что я тебе скажу: ничто в этом мире не происходит без воли бога. Если подошел мой конец, будет так, как решило провидение. А если нет, если длань всевышнего все еще покровительствует мне, — пусть на нас нападет столько воинов, сколько звезд на небе — все равно ни один волос не упадет с нашей головы. Мы должны сопротивляться до последнего вздоха. Либо крепость выстоит, либо она станет нашей могилой…

— Последнее более вероятно…

— Пусть будет так!

Между ними вновь воцарилось зловещее молчание, то молчание, которое возникает между врачом и его пациентом, когда врач думает, какое бы еще лекарство предложить безнадежно больному человеку.

— Хан, ты сказал свое последнее слово, — с трудом начал визирь, — по позволь и мне для успокоения совести сказать свое последнее слово.

Хаи ничего не ответил, и визирь продолжал:

— Весь Кафан восстал против нас. Мы находимся между огнем и мечом. Восстание возглавляет старый мелик Парсадан, человек с железным сердцем и волчьим нравом, и его зять тер-Аветик. Поднялся Генваз. Тамошний люд ведут князь Степанос Шаумян, у которого сатанинский ум сочетается с храбростью Рустама[146], и Пап из Калера. Поднялся Чавндур. Предводитель их — князь Торос, обладающий силой и сердцем льва, вместе со своим родственником меликом Нубаром. Поднялся и Сисиан. Местными повстанцами руководит князь Баиндур — этот грозный великан, недаром все зовут его батман-клычем нашего шаха Гусейна, да еще крестьянин из Ужаниса, гигант Каспар по прозвищу Иерей Авшар. Пока лишь один Баргюшат остался в стороне — мелик Франгюл сохраняет дружеские отношения с ханом Фатали и еще не перешел на сторону повстанцев. Я уже не говорю о разных шайках, которые всех держат в страхе. Например, Адам из Багаберда наводит ужас на всю страну, до самого Севана. Казар из Гюльберда в своих набегах доходит до тех мест, где сливаются Ерасх и Кура. Саркис из Ширвандзора перевернул вверх дном всю Агаджаранскую область. Сыновья мелика, Маги, Ашот и Смбат, напрочь отрезали путь из Персии в Нахичеван и Ереван, они захватывают турецкие деревни близ Ернджака. Мелик Костандин из Мегри дерзнул даже перейти Ерасх и разрушить укрепления Кюрдашта. Юзбаши[147] Киджи из Татева со старостами Айты, Есаи и Симеоном опустошают Мугавуз и Верхний Сисиан. Старосты Минас и Степан из Шинуайра не дают покоя всему Зангезуру.