Раффи – Давид Бек (страница 12)

Пока хан предавался этим мечтам, из гаремного шатра вышла женщина, с ног до головы закутанная в темно-синюю чадру, лицо покрывала белая непрозрачная материя, и только там, где предполагались глаза, была оставлена сетчатая ткань, чтобы она могла видеть. Медленной грациозной походкой направилась она к ханскому шатру. Впереди твердой поступью шествовал главный евнух Ахмед. От них все отворачивались, полагая, что это какая-нибудь гаремная ханум. И в самом деле, это была Сюри. Узнав от старика Ахмеда о последней выходке двух меликов, она шла к мужу замолвить словечко за армянских пленных. Она прошла в ту часть шатра, которая называлась тайником, евнух откинул перед ней полог, который, едва она вошла, опустился. Сюри осталась одна. Она тотчас же сбросила темно-синюю чадру, в которую была укутана, и вышла из нее как русалка из морской раковины. Плотная непроницаемая ткань душила, и она отбросила ее. Теперь Сюри вздохнула свободно. События этого дня оставили в ее душе горький и печальный след. Зависть гаремных жен, потеря волос, страшная смерть крестьян, интриги отца и его сообщника до такой степени потрясли ее, что она напоминала в эту минуту безутешно скорбящую женщину, потерявшую самое дорогое на свете. Однако все это еще не давало права ей, гаремной рабыне, одеваться кое-как. Грустна она или весела — все равно своим видом должна услаждать взор хана. Коротенькие ее шальвары были из розового атласа, вытканные золотом, у нижнего края их обрамляла кайма из жемчуга и алмазов шириной в четыре пальца, накидка из фиолетового бархата была отделана таким же образом. Драгоценное ожерелье из крупных кораллов украшало полуголую грудь. Тело источало благоухание. В беспокойстве и нерешительности стояла она в тайнике, перебирая в уме все, что собиралась сказать хану. Не возбудит ли ее поступок подозрений, не откроются ли ее симпатии к армянам, которые она столько лет таила? Какими словами заступиться за пленных, как доказать, что все рассказанное меликами о воображаемых сокровищах — ложь? Ведь один из них — ее отец, как назвать его обманщиком? Да и поверит ли хан — еще вопрос.

Гаремные интриги научили ее некоторой хитрости. А не облечь ли свою просьбу в таинственную форму, выдать ее за внушение свыше? Можно придумать какой-нибудь сон, предзнаменование и пригрозить небесной карой, если хан не освободит пленных. Жаль только, что она не догадалась об этом раньше, не подготовилась заранее. Она поторопилась. Как только евнух сообщил о ловушке, подстроенной двумя меликами, как только она услышала звук рожка, возвещавший о прибытии князя Тороса, оделась и поспешила к хану. Только сейчас осознала Сюри все опасные стороны своего предприятия. Наконец, как могла она объяснить, откуда узнала о разговоре с меликами? Разве это не возбудит подозрений у хана, если он поймет, что жена шпионит за ним, что руками Ахмеда подкупает его слугу?.. Многое он может узнать, и тогда она пропала.

Так размышляла Сюри, когда хан, скорее разгневанный, чем удивленный неожиданным посещением супруги, вошел в тайник. То, что запертая в гареме женщина вышла из своей тюрьмы, прошла сквозь толпу, говорило о нарушении обычаев и являлось недостойным поступком. Этим объяснялись угрожающий взгляд и вопрос его:

— Что ты здесь делаешь?

Сюри оробела, язык как будто прилип к гортани, она не нашлась что ответить. Ею овладел ужас рабыни перед своим господином. Впервые ощутила она так остро свое ничтожество, пассивную роль, которую играла в этой мусульманской семье, роль блестящей безделушки, а не друга и советчика мужа. Глядя на это растерянное существо, которое, подобно стыдливому ангелу, явилось перед его очи во всем своем очаровании, хан смягчился, усадил жену рядом с собой на обитую бархатом тахту и спросил:

— Знаю, милая, ты пришла ко мне с просьбой, говори, что тебе надо?

В трудную минуту человек становится изобретательным. Сюри вдруг вспомнила те роковые в своей супружеской жизни минуты, что положили начало ее несчастью. Припомнилась тревожная ночь, когда четырнадцатилетнюю невинную девушку отец бросил в объятия хана. Восстановила в памяти все свои переживания, чудовищное омерзение и то, как она, новоявленная Рипсиме[37], боролась с ханом, стараясь унять его звериные страсти, не желая им покоряться. Распаленный хан тогда поклялся: «Проси у меня чего хочешь, только будь моей». Она сдалась, ничего не попросив… Впоследствии он не раз повторял ей свое обещание, но она ждала удобного случая, чтобы просить о чем-нибудь существенном и важном. Сейчас случай представился.

Сюри пала перед ханом на колени, как смиренная просительница перед неумолимой статуей божества, подняла кверху прекрасные, полные слез глаза и промолвила:

— Помнит ли мой господин о своем долге?

— Каком долге? — спросил удивленный Фатали-хан.

Сюри напомнила о его обещании.

— Этого я не забыл, — сказал он с улыбкой, — но не я виноват в том, что оказался плохим должником, ты сама равнодушный кредитор. Теперь можешь просить что угодно, я готов выполнить любое твое желание.

— Многого я не прошу, — отвечала Сюри, все еще стоя на коленях, — я пришла умолять тебя дать свободу пленным, не отпустить князя Тороса с пустыми руками.

— A-а… Это немалая просьба… — Смягчившееся было лицо хана вновь омрачилось. — Ты заставляешь меня отказаться от всех сокровищ мелика Вартанеса.

— Каких сокровищ?

Он поведал ей все, что слышал от меликов о баснословных богатствах армянского князя, и добавил, что было бы непростительной глупостью лишиться их, тем более, что он крайне нуждается в деньгах.

Сюри ответила, что не взяла бы на себя смелость надоедать своему владыке неуместными просьбами или лишать его состояния, знай она о действительном существовании сокровищ. Однако она считает все это пустым вымыслом, хотя один из осведомителей — ее отец.

— С какой же целью они солгали мне? — спросил глубоко уязвленный хан.

— Цель у них есть, — взволнованно отвечала Сюри, — она мне хорошо известна, но нынче считаю неудобным говорить об этом. Я надеюсь, мой господин поверит, что его верная служанка не умеет лгать.

Слова эти, произнесенные с чувством, возымели действие на каменное сердце хана. Он поднял прекрасную женщину, стоявшую перед ним на коленях, и усадил рядом с собой:

— Я исполню твою просьбу.

Сюри радостно кинулась к нему в объятия и, обвив руками шею, прижала зарумянившиеся, разгоряченные щеки к его лицу. Впервые юная женщина так тепло и искренне обнимала тирана, которого до этого дня ненавидела всей душой.

Тут снова послышался звук рожка и отдаленный топот лошадиных копыт.

— Теперь уходи, желанная, — встав на ноги, хан поднял и Сюри. — Прибыл князь Торос.

Сюри укуталась в темно-синюю чадру, закрыв лицо плотным покрывалом, и вышла. У входа ждал старик евнух, который проводил ее в шатер. Там только он спросил:

— Удалось?

Она ответила, радостно сияя:

— Да!

— Слава богу! — воскликнул он, благодарно воздев кверху руки.

IX

Был уже полдень. На открытой площадке справа от ханского шатра выстроились в ряд двести вооруженных всадников из конницы хана с ружьями наизготовку. Слева в том же порядке стояли армянские конники. Между этими группами было оставлено длинное, как улица, пространство, по которому должен был проехать князь Торос. Вскоре в конце прохода показался и он сам. «Салам!» — несколько раз прокричали персидские конники, и воздух дрогнул от звука множества голосов. Князь Торос сидел на великолепном белом скакуне с серебряным убранством. Это был мужчина внушительного вида, со смелым, мужественным лицом и испепеляющим львиным взором. Перед ним несли пешкеш — предназначенные хану подарки. Семеро человек держали на головах подносы, где под дорогими кирманскими шалями лежали редкие, ценные дары. Следом вели трех великолепных жеребцов, попоны, уздечки и прочее снаряжение которых были отделаны серебром. Вслед за пешкешом шествовал окруженный телохранителями сам князь Торос. Персы с завистливой злобой взирали на величавую осанку и богатые одежды армянского князя. Длинная кривая сабля с драгоценными камнями на ножнах висела сбоку, за пояс были заткнуты два пистолета с посеребренными рукоятками. Этот человек с правильными чертами лица выглядел гораздо моложе своих сорока пяти лет. Седина еще не пробилась в его коротко подстриженной бородке и волнистых волосах, хотя в жизни у него редко выдавались годы без потерь и горестей.

В десяти шагах от шатра князь спешился, и вышедший из палатки хан, взяв его за руку, проводил в шатер, на приготовленное для него почетное место. Двадцать пять телохранителей князя, храбрые и сильные юноши, положив руки на эфесы сабель, стали у входа в шатер с той стороны, куда уселся князь. Напротив них выстроились фарраши, неприязненно поглядывая на суровые обветренные лица горцев.

— Добро пожаловать к нам, каждый ваш шаг — большая честь для меня, — проговорил хан с красноречием, присущим его народу.

— Меня привело к вам желание видеть сияние вашего благочестивого лица. Я счастлив пользоваться вашим добросердечным отношением и надеюсь, мы навсегда сохраним в нерушимости наши дружеские связи.

Долго еще обменивались любезностями и рассыпались в изъявлении дружеских чувств вожди двух враждебных народов. Слуги князя Тороса внесли пешкеш, расставив перед ханом семь медных подносов с дарами. Когда откинули кирманские шали, хан был буквально ослеплен. Хотя это и не были сокровища мелика Вартанеса, однако богатство оказалось немалое. На одном подносе — золотые, на другом серебряные монеты, на третьем — отборное оружие, отделанное серебром: кинжалы, пистолеты, карабины, пороховницы, на четвертом — позолоченные серебряные сосуды, чаши, кувшины, чубуки и прочие мелкие предметы, на пятом — изделия из китайского фарфора, на шестом и седьмом — разнообразные тонкие шелка и шерстяные ткани для гаремных жен.