Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 45)

Бари, 2 ноября 1943 г.

Дорогая Доната!

Приближается день, когда мы распрощаемся навсегда, и я хотел бы в последний раз выразить тебе свое восхищение и уважение. В эти последние недели в больнице я окончательно убедился, что ты обладаешь особым даром помогать людям. Сколько же ты страдала, что видишь чужую боль с первого взгляда! Сколько же ты боялась, что распознаешь чужой страх, прежде чем люди попросят о помощи! Скольким же ты пожертвовала, что тебе не жаль поделиться последним! Чем больше я наблюдал, как ты утешаешь других, тем ближе ты мне становилась и тем больше проклинал я Италию, которая не заметила талантов лучших своих детей и не дала им никаких возможностей.

Ужасное время – и только твое присутствие в больнице давало мне силы и помогало смотреть в будущее. Как больно видеть этих юношей, которых присылают нам с фронта! – они никогда не оправятся от своих ран. Какой ужас написан у них на лице! Как они страдают даже во сне! И как ты умеешь успокоить их ласковым словом, идущим от сердца, заботясь о них так, как тебе хотелось бы, чтобы заботились о Витантонио и Джованне, если бы их ранило.

Я всегда восхищался твоим мужеством, но сейчас я знаю, что мое восхищение переросло в любовь. Чего бы я только ни сделал, чтобы вознаградить тебя за все страдания, чтобы хоть отчасти вернуть тебе то, что ты отдала другим! Быть может, вдали от этой неблагодарной страны мы могли бы построить свой рай, чтобы встретить старость. Но теперь, когда ты окончательно воссоединилась с сыном, ты больше не сможешь с ним расстаться. Мне жаль терять тебя, но я радуюсь, видя тебя рядом с Витантонио и Джованной, когда между вами нет больше наконец ни тайн, ни лжи. Я всегда чувствовал этих детей немного своими – предполагаю, с той самой ночи, когда вы с Франческой посвятили меня в свою тайну. Позже, видя, как они растут, я все больше и больше гордился ими и понимал, что твоя жертва того стоила.

Когда этот кошмар закончится, я уеду далеко. Говорят, на Земле обетованной происходят чудеса. Ты знаешь, что я агностик и не верю в чудеса, творимые богами, но я верю в чудо, творимое народом, с которым история обошлась жестоко и который не дал себя сломить. Ты давно решила, что Пальмизано – твоя единственная родина. Теперь и я понял, что еврейский народ – моя семья.

Ты всегда будешь в моем сердце.

С любовью,

Витантонио услышал всхлип и понял, что Джованна проснулась. Он аккуратно сложил все бумаги и вещи, которые еще не просмотрел, поставил коробку на буфет и опустился на пол рядом с Джованной. Обнял ее за плечи и взглянул на балкон. Рассвет едва забрезжил, ледяная декабрьская ночь была поразительно тиха, только запах пожарищ, долетающий из порта, напоминал о трагедии. Витантонио посмотрел на безжизненное тело Донаты, не веря, что все случилось наяву. Он положил Джованне под спину подушку и опустил руку на ее живот. Вдруг он заметил, что все еще держит в руке письмо доктора, и сказал:

– Ты должна прочитать это письмо. Риччарди написал его маме.

Судя по лицу Джованны, письмо не произвело на нее ожидаемого впечатления. Она сказала только:

– Здесь не написано ничего такого, чего я не читала бы тысячи раз в его взгляде. Все эти годы, когда он смотрел на нее, в его глазах была любовь.

Витантонио растерянно слушал Джованну.

Она поцеловала тетю в лоб и расплакалась.

Утки в пруду

Неожиданно раздался стук в дверь. Они переглянулись, недоумевая, кто мог явиться в такой час, затем Витантонио воскликнул:

– Риччарди!

Они совсем забыли. Доктор провел ночь в больнице, дежуря при пациентах, которым без видимых причин становилось хуже с каждым часом. Витантонио открыл дверь и почувствовал острую жалость: седой мужчина, стоявший на пороге, казался совершенно разбитым. Доктор Габриэле Риччарди разом постарел, он выглядел изможденным, осунулся и, должно быть, несколько дней не брился; под глазами легли круги, от одежды еще пахло газом. Витантонио впервые обратил внимание на отпечаток, который время наложило на изнуренное лицо семейного врача. Он с детства привык видеть у того пышную, хорошо подстриженную седую шевелюру, белые усы, придававшие его облику чрезвычайно элегантный налет ранней зрелости. Доктор всю жизнь тщательно следил за своей внешностью и производил впечатление человека без возраста – charmant[51], как обычно говорила о нем Доната. Он был весел, образован, воспитан, легко увлекался и безупречно исполнял свой долг. Сейчас он словно сжался и выглядел больным.

– Как она провела ночь? – спросил Риччарди с порога, надеясь, что Донате стало лучше.

Витантонио толкнул дверь в столовую и отошел. Доктор увидел на полу Джованну, с плачем обнимающую тело Донаты, и понял, что опоздал. Гримаса боли исказила его лицо, ноги подкосились. Витантонио сделал шаг вперед и подхватил его, не давая упасть. Риччарди оперся рукой о дверь и попытался выпрямиться, но выглядел потерянным, словно не мог решить, хочет он войти или выйти. Витантонио отвернулся, чтобы не мешать ему плакать. Он только что прочитал его любовное письмо и почувствовал, что на сегодня уже довольно проявил нескромность.

Джованна встала и обняла доктора. Не раз он заменял ей отца, а еще она была благодарна ему за счастье, светившееся на лице тети, когда он заходил к ним. Молодые люди незаметно обменялись понимающими взглядами – им лучше выйти и оставить доктора наедине с Донатой. Когда они вышли, доктор бросился на пол рядом с телом возлюбленной и зарыдал. Он столько еще не сказал ей! И он стал говорить, обращаясь к безжизненному телу.

Прошло больше часа, прежде чем Витантонио и Джованна вернулись в столовую. Риччарди сидел на полу, глаза были красные. Он утер лицо рукавом, поднял взгляд и обратился к Витантонио:

– Она хотела обмануть судьбу, отдав тебя Франческе, но ей пришлось дорого заплатить за это. Всякий раз, когда до счастья, казалось, было рукой подать, жизнь смеялась над ней. Но она никогда не сдавалась. Не знаю, где она брала силы, чтобы снова и снова начинать все сначала, и я не знаю, как теперь буду жить сам. Этот кошмар еще не закончился, и я не знаю, стоит ли продолжать бороться теперь, без нее.

– Кошмар продлится намного дольше, чем все мы думали, и в итоге нам придется заплатить гораздо более высокую цену, – согласился Витантонио. – Я бросил своих, чтобы сражаться за свободу вместе с союзниками, и судьба отвечает мне на это неслыханным предательством: американские бомбы и ложь американцев украли у меня мать в тот момент, когда я наконец нашел ее. Но мы не должны опускать руки. Вы сами сказали, что она никогда не сдавалась.

– Не знаю, что еще может с нами случиться, – задумчиво сказала Джованна, обращаясь к Риччарди. Она смотрела в пол, сознавая, что это скорее мольба, чем вопрос.

– Если Господь справедлив, с нами уже ничего больше не может случиться, – произнес доктор. – Ни с нами, ни с городом. Никто не может платить такую высокую цену, никто не может быть так несправедливо наказан. Власти скрывают число погибших, чтобы не говорить про газ, но сегодня официально подвели итог по материальному ущербу и признали, что эта бомбардировка была худшей катастрофой, какую потерпели союзники после Перл-Харбора. Немцы потопили семнадцать из тридцати одного корабля, стоявшего в ту ночь в порту Бари, – тридцать одна легкая цель в замкнутом пространстве, как загнанные, беззащитные животные, ведь уже подтвердили, что радары противовоздушной обороны были выведены из строя. Когда обнародуют окончательное число погибших, мы увидим, сколь жестоким был этот налет…

– Подождите, как вы сказали? – нетерпеливо перебил его Витантонио. Он изменился в лице, вытаращив глаза, словно увидел дьявола.

– Как я сказал – что?

– Про корабли, которые были в порту как загнанные, беззащитные животные… Сколько, вы говорите, их там было?

– Тридцать один, – повторил доктор, не понимая, почему так важна эта подробность.

– «Тридцать одна утка в пруду» – это тридцать один корабль в порту! Ах он сукин сын!!! А «в Бари зашло солнце» могло означать выведенные из строя радары…

– В чем дело? – хором спросили заинтригованные Джованна и Риччарди. – Ты о чем?

Витантонио не ответил. Он только что заметил несколько фотографий, выпавших, должно быть, из материной коробки. Первые лучи солнца, падающие сквозь балконное окно, осветили открытку с изображением обнаженной девушки, и Витантонио подошел, чтобы взглянуть на нее. У девушки был ласковый, ангельский взгляд, а точеное тело любого свело бы с ума. Он с любопытством смотрел на нее, не зная, что только что познакомился с «подружкой Доменико Пальмизано», как вдруг, заметив другую фотографию, отодвинул открытку, и лицо его окаменело. На снимке были он и Франко в саду палаццо в день конфирмации. Его кузен сидел на скамейке, свесив ноги в белых гольфах и сияющих лакированных темных туфлях, сам же он стоял у скамейки в праздничном костюме, лоб обвязан платком с конфирмации. Франко смотрел на него и что-то говорил. Витантонио почувствовал, что от ярости у него першит в горле и пылают щеки. Он разорвал фотографию в клочья и подошел к Джованне. Посмотрел ей в глаза и взмолился:

– Отвези мамино тело в Беллоротондо и похорони рядом с отцом, в нише Пальмизано. Доктор тебе поможет.