Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 29)
– Бедный дуче. Я думаю, что человек, благодаря которому мы процветали, достоин большей признательности, – настаивал Анджело, думая о своем сыне Франко и о том, что произойдет с ним, если фашисты потерпят крах.
– Именно так, «процветали» – в прошлом. Сколько ты уже не продаешь ни доски? Впрочем, даже если бы нашелся покупатель, тебе нечего было бы ему предложить, ведь уже три года, как прекратились поставки русской древесины. А лучшие рабочие ушли на фронт. И что, спрашивается, мы должны делать без рабочих рук? – подытожил продавец замков.
И на том дискуссия завершилась, потому что гостиная уже совершенно опустела. Все вдруг заволновались и поспешили домой. Или, может быть, сразу уехать на побережье?.. Господа из Бари могли укрыться в деревеньках на полуострове Гаргано, на его крутых склонах им ничто не угрожало, разве что – изредка – высокая волна. Анджело мог еще поехать к семье в Савеллетри, ожидая, чем кончится борьба за власть в Риме, близость Савеллетри к Беллоротондо позволяла бы ему в случае необходимости бывать на фабрике, оттуда же удобно было управлять поместьями.
Выходившие из клуба заметили, что девушки из борделя тоже погасили лампы и закрыли окна и двери. Если клиенты напуганы, Прекрасной Антонелле не пристало веселиться.
Замешательство, в которое было повергнуто Культурное общество Бари, было обратно пропорционально бурной радости, с которой ту же новость приняли беглецы в Матере. У Витантонио и его товарищей не было радио, так что они не слышали обращения Виктора Эммануила III, но в полночь Рузвельт принес им весть, что Муссолини впал в немилость. Подробности были излишни, это и так была лучшая новость за последние три года.
Viva la libertà[41]
Джованна была уже недалеко от Беллоротондо, но еще не приехала домой, как надеялась тетя. Едва сойдя с поезда в Бари, она попыталась разузнать что-нибудь о Сальваторе. Последнее, что ей было известно, – это что он прибыл в город морем и его сразу задержали и отправили в тюрьму для политических заключенных в Альберобелло, но это были новости полугодовой давности.
Покинув вокзал, Джованна с опозданием на день узнала об ударе, который король нанес Муссолини, – все передовицы утренних газет кричали об этом. В следующие несколько часов она связалась со старинными товарищами по партии и удивилась детской радости, которую антифашисты испытывали в связи с падением дуче. К вечеру, узнав, что самые энергичные из них готовят манифестацию с требованием освободить политических заключенных, она решила задержаться в Бари, а тете отправила телеграмму, что приедет на пару дней позже.
Следующие сорок восемь часов пролетели как один миг. Утром 26 июля Джованна встретилась с некоторыми товарищами по школе и с бывшим университетским преподавателем философии, Фабрицио Канфорой. Также она присутствовала на встрече преподавателей, близких к либерал-социалистическому движению. Ей передалась заразительная радость бывших товарищей, но вскоре она поняла, что смотрит на них словно издалека, как будто они актеры на сцене, а она наблюдает за ними из партера. Бегство из Барселоны и жизнь в лагерях беженцев на юге Франции сделали ее недоверчивой. «Свобода», «мир» и «справедливость» – это были красивые слова, но в реальной жизни значение имело лишь то, что помогает выжить; порой было достаточно просто лечь спать с надеждой, что наутро ты снова откроешь глаза.
Назавтра она вместе с манифестантами прошла по центральным улицам Бари и, отставив скептицизм, со всеми кричала
Трудности, пережитые за три года на юге Франции, развили у Джованны особый инстинкт, проявлявшийся в минуты неожиданной опасности. Ее внимание привлекло подозрительное движение в здании фашистской партии, она подняла глаза и увидела в окнах вооруженных людей. Встревожившись, она уже хотела было предупредить товарищей об опасности, призвать их спасаться из ловушки бегством, но тут заметила знакомую фигуру. Джованна остолбенела: кузен Франко, прячась за ставней, давал указания крупному мужчине, высунувшемуся на улицу с ружьем. Она ошарашенно смотрела на них, пока не услышала приказ офицера: «Пли!»
Первый залп поразил тех, кто стоял впереди. По этому сигналу укрывшиеся в здании начали стрелять по толпе из окон. Беззащитные протестующие оказались в ловушке, люди падали, сраженные градом пуль. Солдаты не прекращали огонь – напротив, они яростно расстреливали антифашистов.
Джованна упала, на нее повалилось тело убитого юноши – на вид ему не было и восемнадцати. Она притворилась мертвой и не шевелилась, пока не увидела, что стрелявшие из окон скрылись. Убедившись, что и солдаты отступили, она вскочила и побежала, не останавливаясь до самой конспиративной квартиры бывших товарищей по партии. Там она узнала, что погибших под перекрестным огнем было много – возможно, больше двадцати – и больше пятидесяти раненых. Около полуночи что-то заставило их сменить квартиру, и не зря – они спаслись чудом, в ту ночь армия и тайная полиция прочесали город. Франко старался больше всех, он велел обыскать множество квартир и участвовал в аресте наиболее активных манифестантов.
Эйфория, в которой пребывали антифашисты, рассеялась уже через сорок восемь часов после отставки Муссолини. Диктатор впал в немилость, но король и армия во главе с Бадольо были слишком сильно замешаны во всем произошедшем ранее; им было что скрывать, и они не намерены были распахнуть двери свободе. Итальянцы уже видели близкий конец войны, но жалкие правители обрекли их продолжать кампанию. Вскоре стране предстояло стать ареной еще более жестоких сражений.
Бесконечный август
Август выдался душный. Витантонио и Англичанин в ожидании высадки союзников перестали ходить в Мурджу и уже не отлучались из Матеры. Рузвельт оставил свою отару на попечение племянника и тоже переселился в их пещеру, слишком тесную для такого количества людей. Температура внутри была постоянной, четырнадцать градусов зимой и летом, но когда обитателей стало четверо, включая дедушку, дышать стало нечем. Снаружи стояла страшная жара, и только цикады, казалось, чувствовали себя привольно. Их доносящийся из оврага навязчивый стрекот сводил беглецов с ума. Но идея выйти и размять ноги была еще хуже: за пару минут на солнце затворники шалели настолько, что приходилось снова скрываться во мраке пещеры.
Каждый вечер Джузеппе по прозвищу Учитель, который действительно был учителем, сосланным в Луканию с севера Италии, приходил к ним с новостями. Он узнавал их от главы администрации Матеры и самых либеральных из военных, в частности от Франческо Паоло Нитти, образованного офицера, искавшего компании Учителя. Таким образом подтвердился арест Муссолини и его ссылка сначала на остров Понца, а затем на остров Ла-Маддалена; позже они узнали, что дуче заключен в крепость в Абруццо. Но на этом хорошие новости иссякли. Новое правительство генерала Бадольо оказалось на поверку таким же реакционными и боящимся свободы, как и все предыдущие фашистские правительства. Союзники, в свою очередь, быстро занимали Сицилию, но не похоже было, что они планируют высадку на Апеннинский полуостров. Запертые в пещере, Витантонио с друзьями были близки к отчаянию, перейдя от бурной радости к разочарованию. Август казался им бесконечным.
Неудавшееся торжество
9 сентября 1943 года вошло в историю Беллоротондо. К моменту официального торжества температура уже поднялась до сорока двух градусов, и два неопытных карабинера свалились от солнечного удара еще до начала церемонии. Карабинеры выстроились на площади в десять часов утра, за полчаса до предполагаемого прибытия епископа и губернатора, которые должны были торжественно открыть после ремонта памятник погибшим в Большой войне. Местные представители власти и церковнослужители также заняли свои места на специальном помосте, рядом с ними расположились ветераны Большой войны, оркестр и публика. Всем не терпелось поскорее покончить с официальной частью, большинство собравшихся думали только о предстоящем концерте и праздничном обеде.
Мэр приказал всем быть в полной готовности, чтобы начать церемонию, как только приедут гости, но по неизвестным причинам те опаздывали уже на полтора часа, и никто толком не знал, что делать. В момент, когда колокола церкви Иммаколаты стали бить полдень, упал без памяти первый карабинер, и ситуация начала выходить из-под контроля.
К этому времени карабинеры оставались единственными, кто продолжал стоять правильными рядами под палящим солнцем, а чиновники и клирики давно уже покинули свои места и укрылись в спасительной тени дуба на краю террасы. Музыканты и ветераны поспешили последовать их примеру и расположились под сенью двух рожковых деревьев в центре площади. Зеваки столпились на теневой стороне, которую защищали от солнца деревья и стена палаццо. В эту невыносимую жару зелень в саду Конвертини казалась необъяснимым чудом.