Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 26)

Витантонио наблюдал за похоронами, словно смотрел фильм. Картины, сменявшиеся перед его глазами, мешались с далекими воспоминаниями: первые рождественские подарки, которые приносила колдунья Бефана; цветочные побоища с Джованной; воскресные обеды; праздничные мессы в церкви Иммаколаты; летние каникулы в Савеллетри. Вот бабушка что-то пишет, сидя за столом в кабинете палаццо, а вот она идет по улице, прямая и гордая, направляясь на фабрику. Из укрытия ему видны были фигурки людей, двигающихся к усыпальнице Конвертини, и он представлял себе тех же людей за годы до этого – как они почтительно склоняли головы, когда по Беллоротондо шла Синьора.

Витантонио видел, как люди по очереди подходят к дядьям, чтобы выразить соболезнования. Он помедлил в укрытии еще немного, чтобы убедиться, что никто не замешкался. Прячась среди могил и выглядывая в приоткрытую дверь усыпальницы, Витантонио улавливал обрывки разговоров и испытывал нестерпимое желание обнаружить себя и со всеми поздороваться. Но он не мог рисковать. Его мир и мир пришедших на похороны соседей существовали параллельно и не должны были пересекаться – как в детстве, когда он лежал в постели больной и слышал через окно голоса детей, играющих на площади Санта-Анна. Это всегда казалось ему странным.

Присутствующие стали постепенно расходиться, удаляясь по ведшей в деревню аллее, и Витантонио принялся мысленно считать кипарисы. Когда все ушли, он еще раз напоследок поискал взглядом усыпальницу Конвертини и нашел ее ровно на пересечении воображаемых линий, продолжавших крылья ангела на мавзолее Курри и трубу херувима на склепе Пентасулья. Вход в усыпальницу утопал в цветах, свежие букеты смешались с высохшими венками, оставшимися с похорон дядьев Марко и Джованни. Витантонио сосредоточился и помолился за Антонио и Франческу, как его научила тетя, когда они приходили навестить могилы в день поминовения усопших.

Решив, что все разошлись, Витантонио прокрался на другой конец кладбища и подошел к нишам семьи Пальмизано. Он сорвал красную зимнюю розу с росшего поблизости одинокого куста и положил ее перед могильной плитой Вито Оронцо. Возвращаясь в свое укрытие, чтобы дождаться ночи, Витантонио столкнулся с доктором Риччарди.

– Я знал, что найду тебя здесь.

После смерти синьоры Анджелы доктор оставался единственным, кто знал тайну Донаты. Он ни на день не забывал те напряженные часы в Доме вдов, в особенности потому, что лечил Витантонио и всякий раз, посещая его, видел родимое пятно в форме сердца – такое же, какое обнаружил много лет назад на левой ключице его отца, Вито Оронцо, когда только окончил университет и открыл практику в Беллоротондо. Увидев впервые красное сердечко на ключице Витантонио, доктор сам себе не поверил: «Ничего не понимаю! Обычно родимые пятна не наследуются!» – «Может быть, это печать проклятия?» – предположила Доната, крестясь. Теперь, протягивая Витантонио руку, доктор усмехнулся, вспомнив этот разговор.

– Больше я не смогу приносить тебе книги, меня высылают на остров Липари, – сказал он вместо приветствия. – Завтра меня депортируют в Таранто, а оттуда через Реджо, Мессину, Милаццо – и на мелкие острова… Будь я моложе, счел бы это путешествие увеселительной прогулкой.

– Сочувствую! Но, полагаю, лучше быть высланным, чем томиться в тюрьме?

– Пожалуй, мне остается утешать себя тем же. Тебе нужно что-нибудь? Книги, лекарства?.. Могу достать перед отъездом – мне не разрешают брать с собой почти ничего.

– Хинин? – спросил Витантонио.

По возвращении в Матеру Витантонио благодаря хинину на несколько месяцев стал очень популярен; в те дни в горах Лукании обладание хинином делало человека богом[38], а место его обитания превращалось в центр паломничества, который мог привлечь внимание карабинеров. Потому, когда Витантонио выгонял скот на пастбища Мурджи, ему пришлось несколько раз менять место своего пастушьего жилища.

Исповедь

Когда в хижину вошла тетя, полумертвая от усталости, Витантонио обнял ее, дал стакан воды и подождал, чтобы она отдышалась. Уже несколько дней он обдумывал, как сообщить о своем решении сражаться на стороне союзников. Увидев, как она устала, он смешался и вместо этого спросил о Джованне:

– Ты ничего не слышала об Уаннин?

Поселившись в Матере, Витантонио стал называть Джованну на местный манер, «Джуаннин», а иногда пользовался уменьшительным «Уаннин». Он привык говорить на этом диалекте, знакомом с детства. Он часто слышал его от тети, хотя в Беллоротондо она прибегала к нему, только когда сердилась на детей или хотела обозначить свои границы в спорах с бабушкой.

– Она по-прежнему служит медсестрой в лагере беженцев на юге Франции, но несколько дней назад написала, что собирается вернуться в Италию, – ответила тетя с едва заметным беспокойством, которое всегда испытывала, говоря о Джованне. – Она пишет, что очень скоро мы лицом к лицу встретимся с фашистами и в этот решающий час она должна быть здесь, с нами, как Сальваторе. Письмо пришло в понедельник, но написала она его чуть ли не месяц назад, из-за войны почта работает ужасно. Поди знай, быть может, она уже в пути и, вернувшись в Беллоротондо, я встречу ее там.

Джованна возвращается домой – это была лучшая новость для Витантонио, ему никогда не нравилось, что сестра рискует жизнью на оккупированной немцами территории. Ее защищал итальянский паспорт, но Витантонио знал, что Джованна не умеет сдерживать отвращение, внушаемое ей нацистами. Пытаясь скрыть волнение, он перевел разговор на сына Тощего:

– А Сальваторе в Италии?

– Недавно мы узнали, что он вернулся полгода назад, но его арестовали, едва он сошел с корабля в Бари. И больше никто его не видел. Говорят, его держат где-то здесь же, в Апулии, в тюрьме, которую контролируют фашисты.

Донату разрывали противоречивые чувства. Она беспокоилась о Джованне, которая по возвращении могла разделить участь Сальваторе, в то же время она с удовлетворением отметила, что Витантонио, сам того не зная, с каждым днем становился все ближе к своим корням и выучился наречию их предков. Увидев на лице тети улыбку, Витантонио решил, что можно признаться в своих намерениях.

Три года прошло с тех пор, как он укрылся в Матере. Три бесконечных года, в течение которых он убедился, что правильно поступил, отвернувшись от фашистов, в течение которых определился, на чью сторону встать, и нищета ютившихся в скальном городке крестьян укрепила его решение. Было лето 1943 года, пришло время взять в руки оружие и доказать, что он не трус. Он нетерпеливо ждал третьего воскресенья июля, чтобы поведать тете о своих планах. Все мучившие его сомнения могли разрешиться, острое желание встать на сторону правды и справедливости могло осуществиться без необходимости идти против своей страны. Просто нужно было обратить взор в другую сторону и сражаться вместе с союзниками за Италию, свободную от нацистов и фашистов.

– Тетя, я отправляюсь на войну, – сказал он вдруг, без подготовки. – Союзники вот-вот высадятся в Италии. Вместе с другими беглецами мы сформировали здесь, в Матере, отряд антифашистов, чтобы помочь, когда они придут.

Доната ничего не ответила. Она закрыла лицо руками и заплакала. Витантонио попытался утешить Донату, обнял ее и хотел утереть ей слезы.

– Тебе нельзя… – наконец вымолвила она.

– Ничего со мной не случится. Мы сразимся с фашистами и немцами, которые убили отца, и мигом их прогоним. Гитлеру и Муссолини придется сдаться, война закончится, Джуаннин вернется домой, и уже к Рождеству все будет как прежде.

– Тебе нельзя… – Но Доната не смогла закончить фразу. Она вдруг с ужасом осознала, что Витантонио почти слово в слово повторяет обещание, которое дал ей муж двадцать пять лет назад. Доната сочла это дурным предзнаменованием и затрепетала. Она была глубоко потрясена.

Никто не заметил, сколько времени прошло; дрожащая Доната смотрела перед собой невидящим взором, качая головой и повторяя: «Нет, нет, нет…» – а Витантонио успокаивал ее как мог, обнимая, словно хотел убаюкать, но тетя и не думала успокаиваться. Она понимала, что не сможет переубедить его, и от этих мыслей по ее лицу пробегали судороги.

– Тебе нельзя, – снова начала она сдавленным от сдерживаемых рыданий голосом.

– Я все решил. Я должен идти.

– Нееет! – закричала она вне себя, упала на каменную плиту, служившую в хижине полом, и стала биться о нее головой, колотить руками…

Витантонио никогда не видел такого отчаяния. Он испугался. Что вызвало такую бурю?.. Он попытался поднять Донату и пальцами ощутил что-то липкое на волосах у тети. Кровь. Она поранилась, бросившись на каменный пол.

– Ничего со мной не случится, – повторил Витантонио не слишком уверенно, поскольку понял, что словами тетю не успокоить.

Дрожа, Доната наконец подняла глаза – в них стоял такой ужас, какой Витантонио видел только у загнанных животных, когда охотился вместе с Сальваторе. Струйки крови дотекли до губ, и она с трудом разлепила их, когда вновь собралась с силами, чтобы говорить. Бросившись на колени, она закричала:

– Ты ничего не понимаешь! Тебе нельзя идти на войну! Ты мой сын! Я твоя мать! Ты Пальмизано!

Время в хижине остановилось. Снаружи затих собачий лай, оборвали свое монотонное пение цикады. Секунды тянулись бесконечно, но никто не отваживался нарушить молчание. Слышались лишь судорожные всхлипы Донаты, дышать которой становилось все труднее. Откуда-то издалека, с другой стороны оврага, донесся ослиный рев. Этот жалобный звук вернул Витантонио к действительности. Он заговорил: