Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 20)
Через несколько секунд он в серебристом шелковом халате поднимался на ринг в «Мэдисоне». Витантонио подался вперед и обменялся заговорщицкой улыбкой с Франко, сидевшим через два кресла. Карнера был его кумиром, и когда в шестом раунде итальянец отправил в нокаут беднягу Джека Шарки, мальчишки взвыли от восторга. На экране было 29 июня 1933 года, День святого Петра, и герой всей фашистской Италии только что получил сверкающий пояс чемпиона мира.
Дальше кадры репортажа убыстрились. Бои следовали один за другим с такой скоростью, что зрители едва успевали за ними следить; появился рекламный плакат состоявшегося годом позже поединка с Максом Бэром, но саму встречу на ринге не показали: она закончилась для итальянца поражением и Муссолини лично приказал вырезать ее. Затем последовал техничный обмен ударами с Джо Луисом в июне 1935 года, но падения Карнеры на ринг в конце шестого раунда зрители снова не увидели. Всего три месяца прошло с этого нового поражения, которое фашистские власти пытались не выпячивать, и Витантонио убежденно сказал Джокаваццо:
– Как только ему дадут возможность, он вернет себе чемпионский титул. Он сильнее всех.
В конце киножурнала повторялись кадры славных побед итальянского боксера. Зал снова взорвался аплодисментами и не унимался, пока на экране не появился беззаботно крутящий педали Витторио Де Сика и не начался фильм
– Будь это моя сестра, я бы ему такого не позволял, – резко упрекнул кузена Франко, когда они выходили из кинозала. – У него отец коммунист, да и сам он наверняка такой же.
– Не начинай, – взмолился Витантонио. – Тощий хороший человек и хороший работник. Побольше бы таких на фабрике!
Джованна и Витантонио уже шесть лет учились в Бари, она – в школе Маргариты Савойской, а он – в лицее Горация, но школы были закрытыми, каждая – свой собственный мирок, так что в городе они не пересекались. Они встречались только в Беллоротондо на Рождество и на Страстной неделе, да еще изредка на каком-нибудь торжестве, когда вся семья собиралась в палаццо. Виделись они все реже, но все крепче обнимались при встрече. На каникулах Джованна ходила в кино вместе с Сальваторе и его друзьями – все лет на пять-шесть старше, чем приятели Витантонио. Когда Витантонио увидел их вместе в первый раз, ему стало неприятно, но он быстро перестал придавать этому значение. Хотя, пожалуй, если бы на месте сына Тощего был кто-нибудь другой, он вряд ли бы с этим смирился. Франко же, напротив, злился все больше.
Расправа
Витантонио заметил Сальваторе на противоположном тротуаре и хотел уже подойти поздороваться, когда того перехватили двое мужчин; третий застал Сальваторе врасплох, подойдя сзади и заломив ему руку за спину. Оправившись от неожиданности, Витантонио побежал было товарищу на подмогу, но путь ему преградил резко затормозивший автомобиль. Нападавшие затолкали Сальваторе в машину. Может, его арестовали? Неизвестные были в обычной одежде, машина – незнакомая Витантонио модель «фиата» – тоже не наводила на мысли о тайной полиции… Двое сели на заднее сиденье, справа и слева от Сальваторе, третий бросил поверх капота угрожающий взгляд на Витантонио, застывшего посреди дороги, затем сел рядом с водителем, и машина рванула с места.
Витантонио остался стоять в замешательстве. Он прокручивал в голове увиденное, пытаясь понять, что произошло, но мысли лезли одна чернее другой. Тут ему показалось, что он узнал Франко в человеке, наблюдавшем за той же сценой из-за ствола рожкового дерева. Витантонио бросился к нему, но, добежав до середины площади, обнаружил, что кузена и след простыл.
В машине Сальваторе испуганно отметил, что они выехали из деревни и свернули на дорогу в Альберобелло. Он пытался справиться с волнением, но пока это плохо получалось, он не понимал, что происходит. Между тем машина заехала на пустырь, где жгли мусор, и остановилась. Стало по-настоящему страшно. Все четверо ехавших с ним мужчин вышли и вытащили его. Лица были незнакомые – чужаки; может быть, из Бари. Сообразив, что они не прячутся за платками или масками, а следовательно, не боятся быть узнанными, Сальваторе понял, что пропал. Его охватила паника. В это мгновение от страшного удара в нос у него помутилось в глазах, он обмочился. Второй удар пришелся по печени, и ноги у него подкосились. Падая, Сальваторе почувствовал, что кто-то пнул его по лицу, и ему показалось, что голова отделяется от тела.
Сальваторе задыхался, лежа на земле. При отчаянной попытке глотнуть воздуха его легкие наполнились ядовитым дымом тлеющего мусора. Подступила тошнота. Он конвульсивно дернулся, получил в ответ еще несколько ударов в голову и в живот и потерял сознание.
Очнулся от того, что кто-то из палачей мочился ему на лицо, а остальные хохотали. Он не сразу понял, где находится, но почему-то заметил, что у одного из них, самого крупного, гнилые зубы, похожие на темные пещеры Сасси-ди-Матеры, куда он ездил в гости к отцу тети Донаты. Ловя воздух, он почувствовал во рту мочу, снова накатила тошнота. Он попытался привстать, чтобы дать ей выход, но руки и ноги не слушались. Великан с гнилым зубами еще раз пнул его, и Сальваторе снова погрузился в темноту.
Его обнаружили мусорщики утром следующего дня, но побоялись трогать, уверенные, что он мертв. Поэтому, когда Тощий и Витантонио прибыли на место, Сальваторе был еще связан, лицо в грязи. Они отвезли его домой и послали за доктором Риччарди. Через несколько месяцев врач признался:
– Войдя и услышав твое дыхание, я подумал, что ребра продырявили легкие. Я давал тебе двадцать четыре часа, не больше.
– Вам к лицу роль всемогущего Бога, доктор! И вы мне даже больше нравитесь, чем настоящий! – рассмеялся Сальваторе.
Доктор не понял его:
– Роль Бога? – переспросил он.
– Ну да. Вы даровали жизнь мне и отняли ее у этой сволочи с гнилыми зубами. Потому что, клянусь, я найду его и убью!
Осенью Франко уехал учиться в Рим, а через год преподнес всем сюрприз, отправившись воевать в Испанию. В день его отъезда бабушка, в отчаянии от сумасбродства внука, призналась Джованне:
– Войны еще никому добра не принесли, не принесут и твоему кузену. Он известный трус, но пытается делать вид, что такой же мужественный, как Витантонио, поэтому сначала уехал в Рим под предлогом, что хочет там учиться, а теперь в Испанию. Не знаю, что он будет там делать. Наверное, спрячется за какого-нибудь начальника и будет у него на подхвате. Что угодно, лишь бы не на фронт. Одного не понимаю: как Витантонио его выносит? Он порой сердится на него, это верно, но, в конце концов, он единственный, кто все ему прощает.
Культурное общество
В городе землевладельцы и коммерсанты входили в Культурное общество – престижный клуб, члены которого не обращали внимания на претенциозное прилагательное в названии на фасаде здания, где они собирались и пропагандировали скорее карточные игры и застольные беседы, нежели культуру. Происходившие в Культурном обществе партии в карты превращались в легенды, как и дискуссии, на которых обсуждалось экономическое положение региона и трудности, с которыми приходилось сталкиваться в попытке найти толковых и преданных фирме работников. Из политики же обсуждалось только международное положение, отчего участники собраний чувствовали себя настоящими космополитами. Члены клуба делились на сторонников оси «Рим – Берлин» и соглашений, которые Муссолини планировал заключить с нацистской Германией, и тех, кто делал ставку на улучшение отношений с Англией, но все единодушно одобряли экспансионистские намерения дуче относительно юга Франции, Средиземноморского региона и, разумеется, Восточной Африки.
Заседания кружка проходили одновременно в гостиной и в библиотеке – в последней читали исключительно газеты. Если же кто-нибудь подходил к полке, чтобы взять книгу, то только затем, чтобы справиться о каком-либо факте, который мог бы помочь победить в споре, зашедшем в тупик из-за недостатка решающих аргументов. После обеда играли в карты – в трех или четырех специально обустроенных комнатах, за закрытыми дверями, особенно с тех пор, как ставки выросли и один старик даже поставил на кон свое имение.
После снова собирались в гостиной с рюмкой коньяка или граппы, курили гаванские сигары и говорили о картах, пока некоторые не начинали незаметно удаляться в направлении сада. В саду было очень хорошо, особенно летом – две старые липы и лавр давали превосходную тень, – но не потому друзья культуры стремились туда. Их привлекала спрятанная в глубине сада калитка, ведшая во двор соседнего дома. Соседний сад был меньше, и в нем чувствовалась женская рука: в горшках росли миниатюрные розы, в больших кадках – гортензии, стены были увиты девичьим виноградом, а в углу небольшой фонтан изливался изо рта русалки в чашу, где плавали красные и черные рыбы.