Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 15)
Они посмеялись, вспоминая шутки, которыми обменивались Антонио Конвертини и Вито Оронцо Пальмизано до самой своей гибели на фронте, плечом к плечу, в последний день Большой войны. Стояла липкая жара, и Витантонио расстегнул две верхние пуговицы на рубахе, открыв слева, пониже ключицы, родимое пятно – темно-красную родинку в форме сердца. Тощий изменился в лице.
– Что с тобой? – спросил Витантонио.
– Так, что-то вдруг помутилось, – отмахнулся тот.
Тощий повернулся и пошел к выходу, вспоминая, как Вито Оронцо Пальмизано всю ночь бредил у него на руках и наутро умер.
Он солгал Донате, сказав, что последний Пальмизано умер сразу. На самом деле, когда его подобрали, он был еще жив, потом наступила мучительная агония, и сейчас Тощий заново переживал ту ночь, 4 ноября 1918 года. Пока другие праздновали окончание войны, он промывал раны Вито Оронцо и хорошо запомнил идеально правильное крохотное сердечко, словно нарисованное под левой ключицей товарища, умолявшего: «Если я не выживу, скажи Донате, что я умер сразу».
Для Франко сноровка Тощего была как бельмо на глазу, и он давно уже к нему придирался. Однажды, после погрузки дров на военную машину, Витантонио наткнулся на кузена, тот ни за что распекал Тощего, который и знать не знал, чем заслужил такой нагоняй от хозяйского сына. Во время перерыва, сидя на досках и сворачивая папироску, Тощий объяснял другому работнику, почему не разделяет империалистских устремлений Муссолини – хватит, мол, и бедствий Большой войны, о которых он знает не понаслышке. Франко услышал разговор и воспользовался случаем. Он влетел в кабинет отца и выпалил:
– Ты должен выгнать Вичино!
– Оставь его в покое! – вмешался Витантонио, тщетно пытаясь утихомирить брата. – Тощий никому не сделал ничего плохого.
– Он активист профсоюза!
– Он наш работник! И, кстати, лучший.
– Витантонио прав, – остудил Анджело сына. – Это наш лучший работник и человек, преданный семье Конвертини. Он умереть готов за твою бабушку. – Затем он с усмешкой посмотрел на Витантонио и возразил также и ему: – Но Франко прав в том, что мы не можем допускать ничего, что позволяет усомниться в нашей верности Италии и Муссолини, так что Тощему придется покинуть фабрику и подождать, пока мы снова его не вызовем. Пара месяцев без зарплаты заставит его задуматься и послужит примером для остальных. Собственно, у нас сейчас мало работы. А когда в Таранто придет партия ели, мы позовем его на погрузку.
– Он не может два месяца сидеть без работы. На что они будут жить?
– Раньше надо было думать, – ввернул Франко.
– И в этом он тоже прав, – подытожил дядя Анджело, обращаясь к Витантонио и пресекая таким образом любые возражения.
Отец Феличе
В праздник Тела Христова, вечером, бабушка вызвала Донату и внуков в палаццо. Кухарка открыла дверь и сообщила: у отца Феличе был удар. В доме уже собралась вся семья, сидели в гостиной, не зажигая света. Доната и дети поискали глазами бабушку, но ее не было. Настоятель церкви Иммаколаты, отец Констанцо, руководил молитвой. Он бросил на них приветственный взгляд и продолжил:
Доната опустилась в кресло под двумя висящими на почетном месте картинами с красными и белыми цветами. Витантонио оглядел дядей и кузенов – они механически произносили слова молитвы, но мыслями, казалось, были далеко – и остался стоять, положив руки на спинку кресла тети. Из всего розария[26] он легче всего переносил литании, находя в них музыкальный ритм, который действовал на него успокаивающе. Он молился горячо и сосредоточенно, надеясь, что это поможет крестному выздороветь.
Бабушка вошла в комнату и что-то прошептала тете на ухо, после чего та встала и сделала Джованне и Витантонио знак следовать за ней наверх. Они прошли прямо к отцу Феличе. У двери сидела на стуле монахиня, также читавшая розарий и не поднявшая на них глаз. В комнате находились доктор Риччарди и еще один врач, незнакомый, приехавший из Бари. Когда они подошли к кровати, отец Феличе не шелохнулся. Глаза были открыты, но он на них не смотрел. И ничего не говорил. Бабушка попросила:
– Поцелуйте его.
Джованна подошла и поцеловала отца Феличе в лоб. Затем Витантонио поцеловал крестного в щеку; того не брили, щека была колючая.
– Поправляйтесь. Когда вам станет лучше, мы поедем на праздник Маджо[28] в Аччеттуру, – сказал он тихонько, прежде чем отойти, хотя понимал, что больной его не слышит.
– Молитесь о нем, – в который раз попросила бабушка, когда они выходили из комнаты.
Утром того дня отец Феличе шел в собор Сан-Сабино, чтобы служить полуденную мессу вместе с епископом и после помочь ему во время таинства конфирмации, как вдруг упал; одну сторону тела парализовало. Когда бабушку известили из семинарии, она приехала в Бари и настояла на том, чтобы увезти брата к себе в деревню.
Отец Феличе не поправился к празднику Маджо и не поехал с детьми в Аччеттуру, куда они уже несколько лет собирались. Собственно, он так до конца и не оправился настолько, чтобы поехать куда-нибудь или возобновить занятия музыкой. Полгода прошло, прежде чем он немного окреп и смог снова начать ходить, и с тех пор он больше времени проводил в Беллоротондо, чем в семинарии в Бари.
Отец Феличе был человек редкой доброты, который жил в своем мире. Будь он крестьянином, о нем снисходительно говорили бы «чудак-человек», но поскольку он приходился братом синьоре Анджеле, хозяйке Беллоротондо, его называли «добрая душа». Он был так наивен, что полагал, будто все люди так же счастливы, как и он, и если бы ему рассказали о горестях жителей Апулии или об ужасах фашизма, он не смог бы поверить. Он никогда даже не мог отличить, кто из его прихожан одного с ним круга, а кто нищий с паперти. Словом, он был не от мира сего.
Он приехал в Апулию из родной Венеции вслед за сестрой и, вопреки предсказаниям многочисленной родни, легко прижился на новом месте. Ему поручили преподавать сольфеджио в семинарии в Бари, также он давал частные уроки игры на фортепиано. Когда удавалось, он ездил с семинаристами на экскурсии в горы, поскольку любил природу и прогулки, а на каникулы всегда приезжал в Беллоротондо.
Синьора Анджела очень любила брата и никому не позволяла над ним подшучивать, даже когда тому случалось испортить воздух за обедом и он сидел с извиняющимся видом, смущенно улыбаясь. Дети тоже были сильно привязаны к нему. Он разучивал с ними песенки, водил гулять и никогда не ругал. Анджело и «четыре евангелиста», напротив, открыто смеялись над ним, переняв эту привычку у своего отца, синьора Антонио, который не упускал случая подшутить и посмеяться над шурином. Синьор Антонио был всего лишь деревенским землевладельцем с огрубевшим сердцем и просто находил, что отец Феличе – слишком уж добрая душа.
Петушиные бои
В школе было два заводилы – Витантонио и Джокаваццо. Они были самые сильные, самые отважные, самые независимые – и соперничали за симпатии однокашников. Все остальные ученики, не обладая их темпераментом, делились на две враждующие стороны в соответствии с воинственными замыслами своих вожаков.
Мало кто из учеников оставался в стороне от этого соперничества, только одиночки, всегда решавшие за себя, – хромой Арджезе, которого никто не любил, и Санте Микколи, который места себе не находил от тоски по дому и бродил по школе как тень. Они составляли небольшую отдельную группу, и жилось им несладко: тем, кто не принадлежал ни к одной из сторон, доставалось от всех. Особенно страдал Микколи, его несколько женоподобная внешность будила в соучениках агрессию. Витантонио защищал его на расстоянии и пресекал любые попытки самоутвердиться за его счет. Зеленые глаза Микколи напоминали Витантонио о Джованне.
Ссоры между противниками возникали по малейшему поводу, и очень скоро никто уже не мог вспомнить причины. Хотя причины никого и не заботили – это искала выхода энергия, зажатая в тиски суровой дисциплины католической школы.
Витантонио и Джокаваццо научились обмениваться взглядами исподлобья и издалека ненавидеть друг друга. Их соперничество имело долгую историю и уходило корнями в те времена, когда оба учились в начальной школе Беллоротондо и в средней школе в Мартина-Франке, однако там они демонстрировали взаимное уважение и избегали прямых столкновений. Но в закрытой школе в Бари контакты были неизбежны, и битва один на один в том последнем триместре 1935 года казалась неминуемой.
Она едва не произошла, когда однажды дружки Джокаваццо донимали беднягу Арджезе, который пытался убежать, приволакивая ногу. Витантонио в одиночку вышел на его защиту и разогнал преследователей. Он только что повалил на землю двух последних драчунов, поставив им подножку, как появился задира Джокаваццо:
– Смотрю, ты не боишься этих недоносков. А вот связаться со мной у тебя кишка тонка.
– Если ты хочешь настоящей драки, так и скажи, увидимся на футбольном поле. А сейчас пусть твои дружки оставят Арджезе в покое. Он чуток хромает, потому что болел в детстве полиомиелитом, но зато он умнее всех вас вместе взятых. Видел я, как вы бегаете за ним перед экзаменами.