Рафал Косик – Четки (страница 19)

В голове гудело от появляющихся альтернатив, любая из которых могла оказаться самой большой ошибкой в его жизни. Итак, по порядку. Он знал, где она. Это уже что-то, но, если он туда поедет, откроет следующую карту: похитители и их заказчик узнают, что он может это сделать.

Дождь внезапно прекратился, закончился, словно кто-то закрутил кран. Харпад поднял глаза. Облако передвинулось за Несолнце. Белый шар вынырнул из-за грязной мглы, наполняя центр города теплом. На границе теплой зоны несколько минут будет дуть ветер, пока давление не выровняется. Небо на короткое время приобрело серо-голубой цвет, подавляя воздушную перспективу Урсынова, висящего в нескольких километрах над его головой. Вертикальные струи дождя заливали теперь Жолибож.

В небе не было птиц. Все погибли спустя несколько лет после Перемен. Не смогли, как люди, приспособиться к новым условиям. Они разбивались о здания, о землю, а главное, о Барьер. Дольше всего продержались воробьи: маленькие, серенькие, незаметные. Но и их время прошло. Харпад знал этих птиц только по фотографиям.

Если задуматься, то в Варшаве вообще не было животных.

Он расстегнул мокрую куртку и вдохнул влажный воздух. Демонстрация исчезла. Его не волнуют их проблемы, у него есть свои. Для начала надо сократить количество неизвестных переменных. Что такое Элиминация? Он иногда видел черные профили, выступающие как пеньки сгнивших зубов из красных областей внутри g.A.I.a. Харпад никогда не рисковал приблизиться, а они со временем перемещались вниз, в районы, в которые он не совался. На них не было надписей, никакой информации. А может, он не замечал? Ведь он не знал, исчезают записи умерших или их хранят в другой базе данных. Если подумать, то он мало знал кроме необходимого для выполнения работы. Те, кто переступил порог в сто тридцать семь, заканчивают свою жизнь на кладбище? Их хоронят, если семья оплакала элиминированного уже давно? Если нет, то что делают с их телами?

Харпад сел в машину и вызвал экран навигации. Черняков? Повонзки? Здравый смысл?

Комната была стилизована под кабинет Фрейда, а возможно, и другого давно умершего психоаналитика. Она не разбиралась, просто выбрала первую же фамилию из всплывших ассоциаций. Может ли обстановка оказать какое-либо влияние на курс терапии и на сам ее смысл? Она сомневалась. Это все равно что лечить сломанную ногу иглоукалыванием.

Она про себя отметила, что корешки книг на стене – всего лишь фотообои. Зачем тратить больше усилий за тридцать злотевро в час? Комнате присвоен номер тридцать три, и ничего лучше не опишет количество людей, приходящих в клинику. Она сняла обувь и легла на стильную кушетку. Ужасно неудобную, заваленную покрывалами и подушками, а внизу наверняка обычный матрас на каркасе.

Она позволила себе опустить все любезности. Здороваться с автоматом казалось ненужным и странным.

– Не люблю, – признала она после долгого молчания.

– Знаю, – механический голос был нейтральным. – Расскажешь подробнее?

Она была благодарна разработчику, что тот не попытался придать психоанализатору человеческий вид. Это был низкий цилиндр, заканчивающийся оптоэлектронным куполом с несколькими выступающими пластинками, неизвестного для нее назначения. Он стоял на старом шкафу рядом с кушеткой, как солидная металлическая ваза. Или как урна с прахом.

– Я не могу любить, – сказала она, глядя в потолок. – Не могу чувствовать. Моя жизнь пуста. Господи, как же банально звучит…

– Зато как болит, – ответил робот. – Я отлично это понимаю.

Ну да, конечно.

Она заерзала на кушетке и посмотрела на психоанализатор. Он зашевелил пластинками вокруг купола, придавая себе взволнованный вид.

– Сомневаешься в том, что я понимаю? – спросил он. – Ты права. Это только эмпирическая закономерность. Я анализирую слова и жесты, чтобы тебя понять. Ложись поудобнее.

Пластинки задвигались, имитируя улыбку. Как вообще возможно, что несколько движущихся бляшек могут имитировать эмоции? Они даже не напоминали части лица, а все равно изображали мимику.

Она постаралась устроиться на кушетке с большим комфортом.

– Я не помню, когда поняла это. Наверное, будучи еще подростком. Девочки встречались с мальчиками, они нуждались в близости. Я – нет. – Она задумалась. – Мне хватало секса.

– Секс тоже заключается в близости.

Она пожала плечами.

– Речь шла исключительно об удовольствии. Я просила их ничего не говорить.

– Поэтому у тебя нет детей, – психоанализатор сложил пластинки в выражении сочувствия. – Чего ты ждешь от нашей терапии?

– Я понимаю, чего мне не хватает в жизни. Все больше и больше. Я хотела бы влюбиться. Нет, не так… Я хочу ощутить потребность в любви. А потом влюбиться.

– Откуда ты знаешь, что тебе нужно, если никогда не испытывала этого чувства?

– Испытала. Недавно.

– Каким образом тебе это удалось?

Она на минуту задумалась.

– Не могу сказать.

Повонзковское кладбище стало в три раза меньше после Перемен. Забытые могилы исчезли, освобождая места для живых. Жизнь обычного человека подытоживала алюминиевая урна в маленькой бетонной нише, в одном из стеллажей длиной в полкилометра.

Более рациональная переработка тела на компост оказалась культурно неприемлемой. Обязательна была высокоэнергетическая процедура кремации, при которой значительная часть пыли улетучивалась через дымоход – ее изначально было больше, чем могла вместить в себя маленькая банка. Человеческий прах улетал в атмосферу, чтобы анонимно опасть в виде мутного дождя и впитаться землей, одеждой и волосами живых, осесть горьким вкусом на их губах.

Да, подумал Харпад, все мы крутимся в инбридинговых консервах, вдыхаем чужое дыхание, едим то, что когда-то уже переварили. Так было и раньше, когда еще существовала планета Земля, но тогда у нас было неизвестное безграничное пространство. Пространство – слово, значение которого изменилось после Перемен. Когда-то давно пространство передавалось взмахом руки, указывающим на бесконечность за горизонтом. Сейчас – едва ли жест ладонью.

Повонзковские стеллажи строились параллельно оси Кольца, чтобы избежать искривления перспективы. Они создавали впечатление идеально прямых, серых монолитов с нишами, ждущими каждого жителя Кольца Варшава. Это единственное кладбище, каждый попадал сюда. Харпад не мог отделаться от мысли, что это место предназначено для него.

Облака, отсутствие деревьев угнетало еще больше. Он шел вдоль алюминиевых рядов и выискивал недавние даты смерти. Он запоминал фамилии. Иногда возле урны размещалась фотография, он с неохотой всматривался в нее. Старался не поддаваться царившей здесь атмосфере. У него было задание. Больше всего его угнетали пустые ниши, которые ждали погибших в аварии, от инсультов или инфарктов. Где-то на складе похоронной компании ждали пока анонимные, но готовые к наполнению банки. Урны.

Скамья была втиснута в разрыв между стеллажами, чтобы не портить перспективу. Ладонью он стер воду после недавнего дождя и сел. Остатки влаги пропитали брюки. Неподалеку сгорбленная старушка в черном пальто зажигала лампадку на полке, до которой едва могла дотянуться. Химический свет вместо стеарина и фитиля. Она кинула на нюхача бесцветный взгляд человека, живущего по привычке. Затем старушка отвернулась, протерла бетон, протерла алюминий, потом метелкой смела влажную пыль с тротуара. Но этого недостаточно. Ей не хватало хотя бы клочка бумажки, принесенного ветром, который она могла бы убрать. Сухая масса старого тела скоро окажется в алюминиевой банке рядом с ее мужем. А разум? А душа?

Она стояла с опущенными плечами напротив урны.

Харпад закрыл глаза. Рука дрогнула, по привычке он хотел потянуться за ухо. Сдержался.

Марыся смотрела на него из мягкого блока зеленого профиля. Восемьдесят пять. Со злости он пообещал себе, что кто-то за это ответит. Урезонив гнев, мужчина сосредоточился на задании. Напомнил себе фамилии из нескольких урн, недавно наполненных прахом. Ничего. Не помогли даже фотографии. Это были чужие люди, он не знал их, никогда не встречал. Найти их в дебрях профилей внутри g.A.I.a. оказалось невозможным. Медленно проплыл перед ним профиль старушки, которую он видел минуту назад. Ее ПО равен тридцати пяти, она не могла нарушить закон никоим образом, ее жизнь составили сонные ритуалы, которые никому не угрожали и никого не побуждали к совершению преступления. Должно быть, она проводила тут полдня, пытаясь найти себе занятие, в ожидании залетного мусора, который можно было убрать.

А если подтолкнуть ее показатель к ста тридцати восьми? Сколько времени пройдет, пока до нее доберутся элиминаторы? Как это выглядит? Быстрая полицейская операция или тихая работа, ловушка, неожиданная атака, пока никто не видит? Жалко женщину. Жалко, хотя она уже свое отжила. Ничего интересного ее не ждет, только коротание дней до конца существования. Несмотря ни на что, жалко.

Харпад удивился. Он мог бы здесь и сейчас толкнуть никому не нужную старушку в объятия Элиминации и посмотреть, как это работает. Мог получить ответы. Но он этого не сделал. Профиль одинокой Стефанской уплыл в зеленую бесконечность внутренностей g.A.I.a.

Нет, это должен быть кто-то, кого он знает. Он подумал о Юдите. Ее профиль сразу подплыл к нему, волоча за собой десятки нитей. Она ему немного нравилась, хотя они с Талинским были для него угрозой. Возможно, совесть, о наличии которой он только сейчас начал догадываться, меньше бы ему досаждала, если бы он использовал их и осуществил плохой сценарий. А что если он навлечет на себя гнев организации, стоящей за ними? Он толкнул ползунок возраста Юдиты, чтобы собраться с мыслями и развеять сомнения. Тот не шевельнулся. Значит, закон анонимности g.A.I.a. не позволил заглянуть в будущее полицейской.