Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 158)

Если как следует над этим поразмыслить, то похоже, что клятва, которую, по словам Юсе, наложил на них Тасарте, не только вполне вероятна, но и неизбежна. Участники дела должны были дать подобную клятву, чтобы обеспечить действенность заклинаний в случае ареста кого-либо из них. Трудно представить, чтобы Тасарте был обычным шарлатаном, втайне насмехавшимся над своими простодушными жертвами ради денег, которые мог от них получить; трудно, потому что он имел дело с относительно бедными людьми, и полученное от них вознаграждение было бы совершенно несоразмерно риску, которому он подвергался. Но даже если допустить это предположение, разве не должны мы прийти к выводу, что, будучи шарлатаном, Тасарте очень старался бы казаться искренним и потребовал бы клятвы, как если бы он был искренним в самом деле?

То, что инквизиторы лишь теперь воспользовались серьезным признанием Юсе фальшивому раввину Аврааму в Сеговии, кажется весьма необычным и требует объяснений, которых мы дать не можем. Правда, признание это было весьма туманным, но из показаний Са от 19 июля (а может, и раньше) инквизиторы получили необходимое им связующее звено. Однако они затрагивают эту тему лишь 16 сентября, когда посещают Юсе в камере. Они спрашивают его, помнит ли он, что, находясь под арестом в Сеговии, говорил о делах, касающихся инквизиции, и с кем он их обсуждал.

Его ответ ясно дает понять, что даже сейчас он не подозревает, что «раввин Авраам» был агентом святой палаты. Он говорит, что заболел в тюрьме и думал, что умрет, и потому попросил лечившего его врача уговорить инквизиторов позволить какому-нибудь еврею навестить его, чтобы вместе помолиться; дальнейшие его признания касательно того, о чем он говорил с «раввином», полностью подтверждают показания монаха Алонсо Энрикеса и врача Антонио де Авилы.

Инквизиторы просят Юсе пояснить три еврейских слова, которые он использовал тогда: mita, nahar и Otohays. Он отвечает, что они относятся к распятию мальчика, о котором он рассказал в своем признании[401]. На этом этапе, похоже, выясняется, что признания Бенито под пытками в Асторге (когда, по его словам, он рассказал достаточно, чтобы его сожгли на костре) ограничивались лишь найденной при нем облаткой и что до этого момента он ничего не рассказал о распятии мальчика. Это предположение скорее усугубляет таинственность некоторых частей дела, а не проясняет их, так как оставляет нас в полном неведении касательно того, как прокурор Гевара сумел девять месяцев назад вставить в свой обвинительный акт подробности «колдовских ритуалов с облаткой и сердцем христианского мальчика».

Из того, что Бенито рассказал Юсе в тюрьме, мы вполне можем предположить, что Бенито – доносчик; но с учетом того, какой оборот приняло судебное разбирательство, это предположение становится несостоятельным. Конечно, возможно, что упомянутые подробности узнали от других арестованных или что сам Бенито рассказал о них, а потом отказался подтвердить свои признания. Но мы можем лишь указать на эти вероятности, и не более того.

Фактом остается то, что 24 сентября инквизиторы сочли необходимым подвергнуть Бенито Гарсиа пытке, чтобы получить от него признания, относящиеся к распятию. И на дыбе Бенито признается, что он, Юсе Франко и прочие распяли мальчика в одной из пещер по дороге в Вильяпаломас, на кресте, сделанном из дышла и оси от повозки, связанных вместе пеньковой веревкой; что сначала они привязали мальчика к кресту, а затем прибили к нему его ступни и кисти, а поскольку мальчик кричал, они заткнули ему рот или задушили его (lo ahogaron); что все происходило ночью при свете свечи, которую сам Бенито добыл в церкви Санта-Мария-де-ла-Пера; что вход в пещеру был завешен плащом, чтобы свет не был виден снаружи; что мальчика били ремнем и надели на него терновый венец – в поношение и в насмешку над Иисусом Христом и что они унесли тело и закопали его в винограднике неподалеку от Санта-Мария-де-ла-Пера[402].

Есть некоторые несоответствия между деталями этого дела, описанными Бенито, и тем, что говорил Юсе. Второй не упомянул, что руки и ноги ребенка прибили к кресту, – по его словам, их просто привязали к нему. Не сказал он и о том, что ребенка задушили; с его слов выходит, что мальчик истек кровью после того, как ему вскрыли вены на руках, – Бенито же об этом не упоминает. Но что касается удушения, то, применяя слово ahogaron, Бенито, возможно, имеет в виду, что крики ребенка пытались заглушить; эта деталь подтверждается словами Юсе, что ребенку сунули в рот кляп.

Заключенным явно сообщили, что Бенито подвергся пыткам. Вполне возможно, это сделали для того, чтобы внушить им страх и заставить без дальнейшего промедления во всем сознаться. Однако не похоже, чтобы они были очень уж напуганы перспективой подвергнуться тем же страданиям, если судить по Гарсиа Франко. По хитроумному плану инквизиторов этому заключенному позволено было на следующий день (в воскресенье) пообщаться с Юсе. В ходе их беседы Гарсиа настоятельно советует все отрицать под пыткой, если их ей подвергнут[403], из чего становится ясно, что он понятия не имеет, до какой степени Юсе уже развязали язык.

В следующую среду пыткам подвергают Хуана Франко, и он в целом подтверждает то, что уже узнали от остальных. Он признается, что он, Юсе Франко и несколько других евреев и христиан распяли мальчика в пещере Карре-Оканья с правой стороны от дороги из Ла-Гардиа в Оканью; что они распяли его на кресте, сделанном из двух досок оливкового дерева, связанных пеньковой веревкой; что они высекли его веревкой и что Юсе присутствовал при том, как Хуан вырезал у ребенка сердце, – более полная информация об этом содержится в признании этого человека (и снова в досье попала лишь та его часть, которая относится к участию Юсе в преступлении). Хуан Франко утверждает, что магический ритуал проводился с сердцем для того, чтобы инквизиция не могла преследовать их. На следующий день это признание было должным образом подтверждено[404].

В пятницу той же недели инквизиторы пытают Хуана де Оканью и добиваются от него признания, которое в целом совпадает с уже полученными сведениями. Он рассказывает, как он вместе с остальными распял мальчика в пещере Карре-Оканья; что они били его веревками, когда он висел на кресте; что они вырезали у него сердце и собрали его кровь в котелок; что дело было ночью и у них был свет и что, сняв тело с креста, они закопали его недалеко от Санта-Мария-де-ла-Пера; все это полностью изложено в его признании[405].

Поскольку Оканья в своем признании говорил об облатке, отправленной в Самору Абенамиасу, 11 октября его вновь допрашивают по поводу этой детали. Его спрашивают, знает ли он, как это было сделано. Он отвечает, что слышал, как Алонсо Франко и евреи (то есть Са Франко и его сыновья Юсе и Мосе), Тасарте и Перехон говорили, что собираются это сделать, но не знает, доставили ли облатку или избавились от нее каким-то иным образом. Настойчивость, с которой возникает этот предположительно незначительный вопрос (особенно если вспомнить, что у самих инквизиторов имелась облатка, найденная у Бенито во время его задержания), наводит нас на мысль, что они пытались выяснить, была ли эта освященная облатка той самой, которую отослали и о которой говорилось в показаниях. Учитывая промежуток времени, прошедший между отправкой той облатки и арестом Бенито, они могли прийти к вполне резонному выводу, что найденная у Бенито облатка имеет отношение к какому-то похожему и более позднему делу. Это впечатление подтверждается тем, что у Бенито не нашли никакого письма, адресованного Абенамиасу.

Этот же вопрос вновь возникает во время допроса, которому подвергли Юсе на следующий день. Его спрашивают, отправился ли кто-нибудь из евреев или христиан в Самору к Абенамиасу по этому делу. Юсе отвечает точно так же, как и раньше: он не знает, что стало с облаткой, – он лишь видел, как ее отсылали вместе с письмом Абенамиасу, и все они присутствовали при этом. Инквизиторы пытаются выяснить, кто был зачинщиком, но Юсе не может ответить на этот вопрос с уверенностью. Он рассказывает им то, что знает: что Тасарте встретил его по дороге в Мурсию и спросил, присоединится ли он к некоему делу, которое будет произведено с помощью освященной облатки, чтобы инквизиция не могла причинить указанным христианам вред. Прежде чем они встретились, чтобы распять мальчика, Тасарте сказал Юсе и его брату Мосе, что он все организовал; и, хотя Юсе заявляет, что он не хотел участвовать в этом деле, он и его брат в конце концов позволили себя уговорить и присутствовать при этом, и той же ночью они с Тасарте отправились в пещеру. Там к ним присоединились христиане, которые привели с собой ребенка.

Пока что показания, полученные от других заключенных (притом что Юсе признал свое присутствие в пещере во время распятия мальчика – признание само по себе весьма серьезное и вполне достаточное для передачи Юсе светскому суду), не привели к обвинению Юсе в активном участии. В собственных показаниях он настаивал, что он и его отец были лишь зрителями и что они пришли в пещеру в относительном неведении, словно не понимая, свидетелями чего им предстоит стать.