Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 120)
Когда Изабелла объявила о своем решении, это, должно быть, стало некоторым потрясением для Охеды, который считал, что вот-вот ее уговорит. Эта уступка его желаниям была вовсе не тем, на что он рассчитывал, поскольку она оставляла в стороне монахов-проповедников, которые собственными методами сделали эту работу своей особой миссией. Однако королева приняла решение, и сказать было больше нечего. Кардинал Испании принялся за выполнение задачи с искренним христианским настроем и с тем пылким стремлением к правде и справедливости, которые были ему присущи. Для этих целей он составил instrucción[209], которое не дошло до наших дней, но Ортис де Суньига[210] и Пульгар[211] сообщают нам, что оно было облечено в форму катехизиса. Там, как пишет Пульгар, «он обозначает обязанности истинного христианина со дня его рождения в таинстве крещения, как и во всех прочих таинствах, которые он обязан принимать, а также чему его следует учить, во что он должен верить и что совершать как верующий христианин во все время и во все дни до самой смерти».
Мариана, Зурита и другие историки, по словам Парамо[212] и Салазара де Мендосы, отваживались приписывать учреждение инквизиции в Кастилии кардиналу Испании. Их целью было покрыть честью и славой его имя и память о нем, ибо, по их мнению, именно этим он заслужил величайшее право на благодарность и уважение человечества. Однако справедливость менее нетерпимой эпохи требует, чтобы в этом отношении восторжествовала истина, так что его память следует освободить от этой весьма сомнительной чести. Современники кардинала не подтверждают того, что требует для него Парамо. Если свести этот спор к самой его сути, то крайне маловероятно, чтобы кардинал Мендоса выступал за учреждение суда, который должен был лишить его и других испанских епископов юрисдикции в causas de Fé[213], которая до этого по праву принадлежала им.
Итак, примас взялся за возложенную на него задачу, поручив всем приходским священникам разъяснять его «катехизис» во всех церквах и школах. Но какими бы усердными ни были его приемы, не таких методов желали Охеда и папский легат. Доминиканец, раздосадованный развитием событий и полный решимости возобновить натиск, как только представится такая возможность, обдумывал новые доводы, могущие стать убедительными для короля и королевы. И тут в Севилье произошло событие, которое удовлетворило его фанатичные потребности и дало ему именно то оружие, которое он искал. Молодой дворянин из известного семейства Гусман вступил в любовную связь с дочерью новообращенного. Ради встречи с возлюбленной он тайно отправился в дом ее отца в ночь на четверг на Страстной неделе в 1478 году, и девушка его впустила. Однако любовников потревожили раздававшиеся в доме голоса, и Гусману пришлось спрятаться. Из своего укрытия он подслушал разговор нескольких иудеев, которых принимал у себя отец девушки. Он услышал, как те неистово отрицали божественность Христа и столь же неистово оскорбляли его имя и католическую веру. Покинув этот дом, Гусман направился прямиком к приору доминиканского ордена, чтобы рассказать ему об услышанном и донести на богохульников.
Этот молодой кастилец представляет собой настолько интересный типаж, что мы позволим себе немного отступить от повествования, чтобы рассмотреть его более подробно. Это поможет понять взгляды и приземленное самодовольство религиозного фанатика. Он знал, что величайшая добродетель христианина – это целомудрие, а худшее преступление против Господа – безнравственность. По крайней мере, так его воспитывали, и он принимал эти постулаты на подсознательном уровне, полуавтоматически. Однако же то, что сам он был грешен, нисколько не тревожило его совесть, как и то, что он словно вор прокрался в дом новообращенного, чтобы совратить его дочь. Но стоило ему услышать, как этот новообращенный и его друзья говорят о неверии в того бога, в которого верит он сам и которого он, согласно собственному пониманию, оскорбил – и вот мы уже видим, как он возмущен поведением этих ужасных людей. Смотрите, вот он сломя голову бежит к приору Охеде, чтобы с ужасом рассказать ему о подслушанных мерзостях, и его так мало заботит низость, при помощи которой он получил эти сведения, что он даже не пытается ее скрыть. По-видимому, преступление новообращенных против бога, в которого они не верят, привело в такой же ужас и доминиканского монаха, так что он счел малозначительным то преступление, которое совершил верующий в этого бога кастилец. Данный случай хорошо демонстрирует разницу между теорией и практикой христианства.
На основании полученных от юноши сведений Охеда учредил расследование, и шесть отступников были арестованы. Они признали себя виновными и просили позволить им примириться с церковью. Поскольку еще не была учреждена инквизиция с ее страшным указом против relapsos[214], их просьбу удовлетворили после того, как они понесли назначенное им наказание[215].
С рассказом об этой «отвратительной порочности» Охеда немедленно отправился в Кордову, куда перед тем удалились Фердинанд и Изабелла. В пересказе благочестивого и праведного человека история не утратила никаких подробностей, и он мог себе позволить прибавить к ней то, что добрые люди Севильи находятся почти на грани восстания от негодования по поводу происходящего среди них. Показав таким образом, насколько срочно требуется учреждение инквизиции, он вновь обратился к монархам с просьбой пойти на этот шаг. Нет никаких сомнений, что его просьбу поддержал и находившийся при дворе легат Франко.
И все же Изабелла по-прежнему не была к этому расположена и не спешила давать согласие на предлагавшиеся чрезвычайные меры. Но в этот момент, если верить Льоренте[216], на сцене появился еще один сторонник инквизиции и защитник веры – фигура в белом одеянии и черном плаще доминиканского ордена, человек 57 лет, высокий, сухопарый, слегка сутулый, с добрым взглядом и мягким, благородным и кротким обликом. Это Томас де Торквемада, приор доминиканского монастыря Святого Креста в Сеговии, племянник прославленного и уже покойного Хуана де Торквемады, кардинала Сан-Систо. Его влияние на королеву огромно; его красноречие пламенно; его духовная сила неотразима. Охеда наблюдает за ним, и его надежды наконец превращаются в уверенность.
7
Приор Святого Креста
Если имя когда-либо служило в жизни человека предзнаменованием, то это имя – Торквемада. Оно до такой степени преисполнено намеком на машину огня и пыток, которой ему было суждено управлять, что выглядит почти как придуманное имя, псевдоним, мрачная выдумка, составленная из латинского torque[217] и испанского quemada[218], чтобы соответствовать человеку, которому было суждено занять пост великого инквизитора.
Фамилия происходит из северного города Торкемада (римляне называли его Туррис Кремата[219]), откуда родом это знаменитое семейство. Впервые семья обрела историческую известность, когда Альфонсо XI сделал рыцарем Лопе Алонсо де Торквемаду (Hijodalgo a los Fueros de Castilla)[220], после чего славу рода поддерживали несколько его представителей, занимавших более или менее значимые посты. Однако самым известным носителем фамилии был образованный доминиканский монах Хуан де Торквемада (правнук Лопе Алонсо), который дослужился до сана епископа, став кардиналом Сан-Систо. Он был одним из самых эрудированных, выдающихся и уважаемых богословов своего времени, сторонником догмы о непорочном зачатии и самым пылким со времен Фомы Аквинского поклонником учения о папской непогрешимости. Он обогатил богословскую литературу несколькими трудами, наиболее известным из которых являются его «Размышления».
Томас де Торквемада был сыном единственного брата кардинала, Перо Фернандеса де Торквемады. Он родился в Вальядолиде в 1420 году и после довольно заметной ученой карьеры (если верить в этом отношении Гарсиа Родриго)[221] пошел по стопам своего дяди и попросил принять его в доминиканский орден; монашеское облачение он надел в монастыре Святого Павла в Вальядолиде после того, как завершил изучение философии и богословия и получил докторскую степень.
Он достойно занимал должность заведующего кафедрой канонического права и богословия и в конце концов был избран приором монастыря Санта-Крус в Сеговии. Исполняя свои обязанности на этом посту, он отличался таким благочестием, образованностью и усердием, что его несколько раз переизбирали, поскольку в то время это не запрещалось уставом ордена. Характер его был настолько аскетичен, что он никогда не ел мяса и не использовал льняную ткань ни в одежде, ни в постельном белье[222]. Налагаемый орденом обет бедности он соблюдал столь тщательно, что не сумел обеспечить своей единственной сестре приданое, соответствующее ее положению, и мог выделять ей деньги, которых хватало лишь на жизнь в качестве монашки третьего ордена братства святого Доминика.
Сейчас невозможно сказать точно, в какое именно время приор Святого сделался духовником инфанты Изабеллы. Хайме Бледа говорит, что, находясь в этой должности в период, когда юная Изабелла находилась при дворе своего брата короля Энрике IV, Торквемада заставил ее пообещать, что если она сядет на трон, то посвятит жизнь искоренению ереси в королевстве[223]. Эту историю можно не принимать в расчет, как и многие другие, касающиеся личной жизни государей, поскольку нельзя сказать, что она подкреплена данными. Нежелание Изабеллы принимать крайние или даже энергичные меры против тех ее подданных, которых обвиняли в возвращении к иудаизму, признают все серьезные специалисты по эпохе ее правления, как бы ни разнились их мнения относительно мотивов, подтолкнувших ее к этому. Однако из рассказа Бледа у нас остается тот факт, что Торквемада был духовником Изабеллы в юности, и это само по себе подтверждает, что доминиканец добился исключительного положения. Отсюда мы можем сделать вывод, что он, должно быть, приобрел значительное влияние на ум столь набожной женщины в вопросах, касавшихся веры. И теперь явился, чтобы использовать это влияние.