Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 117)

Как мы уже говорили, власти спешили подавить эти гонения. Однако вскоре появился неистовый фанатик, оказавшийся совершенно неукротимым. Его звали Эрнандо Мартинес – монах-доминиканец, каноник города Эсиха. Нет никаких сомнений в его искренности, а искренность – самое ужасное качество таких людей, она ослепляет их до состояния полного безумия. Он был скорее готов подвергнуться любым пыткам, нежели молчать в вопросе, высказаться по которому считал своим священным долгом. С этим священным долгом он и отправился в путь, выкрикивая обвинения в адрес евреев, бешено подстрекая толпу восстать и уничтожить этот проклятый народ, этих врагов Господа, этих мучителей Спасителя. Он не мог бы продемонстрировать более лютой и яростной ненависти к ним, даже если бы они были теми самыми людьми, которые у трона Пилата шумно требовали крови Христа и за чье прощение кроткий Искупитель молился в минуты перед смертью – именно это ускользнуло от внимания архидиакона Эсихи, ибо он (как и многие другие) был слишком полон благочестия, чтобы найти в своей душе место для христианского милосердия.

На Мартинеса жаловались архиепископу Севильи, чьим служащим или представителем он был. Епископ приказал ему остановиться, а когда Мартинес проявил вопиющее неповиновение своему начальству и продолжил проповедовать свое евангелие ненависти и крови, люди обратились к королю и даже к папе римскому; и король, и папа приказали ему прекратить подстрекательские проповеди. Однако он и им не подчинился. Яростный фанатик дошел в своем неповиновении до того, что усомнился в авторитете папы и объявил незаконными разрешения, выданные папами на постройку и сохранение синагог. Это уже было угрожающе похоже на ересь. Людей сажали на кол и за меньшие прегрешения, и Эрнандо Мартинес, должно быть, окончательно сошел с ума, если считал, что церковь позволит ему и дальше распространять подобные взгляды. Ему пришлось предстать перед епископским судом, чтобы ответить за свои слова. Он отвечал дерзко, сказав судьям, что в нем находится дух Божий и что не людям затыкать ему рот. После этого архиепископ дон Педро Барросо приказал ему отвечать перед судом за неповиновение и ересь, а пока что отстранил его от исполнения любых обязанностей в качестве представителя архиепископа и лишил всех полномочий.

Однако случилось так, что Барросо вскоре умер – до того, как состоялся суд, и Мартинес сумел добиться, чтобы церковный капитул избрал его на должность одного из казначеев епархии, пока ожидали назначения преемника Барросо. Таким образом, он вернул себе полномочия и право на чтение проповедей, и воспользовался ими столь беспощадно, что в декабре 1390 года несколько синагог в Севилье были разрушены до основания толпой, действовавшей по его наущению. Евреи обратились к королю с просьбой о защите, и власти, окончательно выведенные из себя, приказали лишить Мартинеса должности и запретить ему проповедовать; разрушенные синагоги было приказано перестроить на средства церковного капитула, ответственного за избрание Мартинеса.

Но Мартинес, по-прежнему непокорный, проигнорировал и короля, и капитул. Он вершил свою кровожадную миссию, будоража народ, который благодаря его доводам был готов осознать, как совершить угодное Богу деяние и при этом обогатиться самим. Какой народ устоял бы против таких рассуждений? В конце концов, к лету 1391 года всю страну охватили гонения, устроенные фанатиками. Севилья стала первым городом, в котором вспыхнуло яростное пламя, старательно раздуваемое лишенным должности архидиаконом.

Тремя годами ранее, учитывая тот вред, который, как настаивали, причиняли религии евреи, свободно общавшиеся с христианами, король Хуан I приказал им жить отдельно, в специально отведенных для этого кварталах, которые стали называть Juderias (еврейскими кварталами, или гетто). Христианам было приказано не появляться в этих кварталах, а для торговли евреи должны были приходить на общественные рынки и возводить там свои шатры, однако не могли владеть домами или постоянным местом жительства за пределами территории Juderias, и обязаны были уходить туда с наступлением ночи.

И вот в гетто в Севилье ворвалась толпа, доведенная Мартинесом до исступления, почти равного его. Они пришли с оружием и устроили в гетто резню и грабеж, беспощадно убивая всех его жителей независимо от пола и возраста. По некоторым подсчетам, было убито около 4000 мужчин, женщин и детей[197].

Из Севильи этот пожар распространился на другие испанские города, и произошедшее в севильском гетто повторилось в Бургосе, Валенсии, Толедо и Кордове, а потом и в Арагоне, Каталонии и Наварре; говорят, в Барселоне по улицам текли реки крови убитых евреев. Разъяренная толпа входила в еврейские кварталы во всех городах, чтобы навязать их жителям Христа, как они его понимали, и предложить пораженным ужасом евреям выбор между сталью и водой – то есть между смертью и крещением.

Вспышка насилия была столь масштабной и неистовой, что власти оказались не в силах ее подавить, а там, где они пытались это сделать хоть сколько-нибудь решительно, сталкивались с яростью населения. Бойня прекратилась, лишь когда христиане пресытились убийствами, умертвив около 50 000 евреев.

В церкви хлынули евреи, требуя крещения, так как они поняли, что через его воды для них лежит путь не только к духовной, но и к мирской жизни; в большинстве случаев, доведенные до крайней степени ужаса, они больше заботились о второй, чем о первой. По оценкам Льоренте, число крещенных превысило миллион; к нему прибавилось значительное количество обращений в христианство, совершенных святым Викентием Ферером, который явился с этой миссией в начале XV века и своим красноречием, а также (как рассказывали) творимыми им чудесами убедил тысячи евреев прийти в лоно христианства.

Ярость толпы улеглась, постепенно установился мир, и понемногу те евреи, которые остались верны своей религии и при этом выжили, стали выходить из своих укрытий, собираться вместе и с поразительным, непобедимым терпением и упрямством своего народа вновь отстраивать разрушенное здание веры.

Но если меч гонений и лежал в ножнах, то дух, который его направлял, все еще бродил на свободе, и евреям пришлось испытать на себе новые репрессивные меры. В соответствии с принятыми в 1412–1413 годах указами они утратили большую часть тех немногих привилегий, которые оставил им покойный король. Согласно этим указам, теперь ни один еврей не мог занимать должность судьи даже в еврейском суде; не могли евреи выступать и в качестве свидетелей. Все синагоги следовало закрыть или превратить в христианские храмы, за исключением одной синагоги на город, отводившейся для евреев. Им запрещалось заниматься медициной, хирургией и химией – теми профессиями, в которых они специализировались, принося такую пользу местным сообществам. Им больше не позволялось занимать должности сборщиков налогов, а вся торговля с христианами была запрещена. Они не должны были продавать товары христианам или покупать у них, принимать вместе с ними пищу, пользоваться общими банями, отправлять детей в одни и те же школы. Вокруг всех гетто приказали выстроить стены, чтобы отделить их от остальной части города, и запретили евреям покидать эту территорию. Сексуальные контакты между евреями и христианскими женщинами запрещались под страхом сожжения на костре, даже если женщина была проституткой. Евреям запретили бриться, вынудив их отращивать бороды и волосы; вдобавок к этому они должны были носить в качестве отличительного знака кружок красной ткани на рукаве кафтана. Помимо этого, их обязали ежегодно выслушивать три проповеди от христианского священника, чьей целью было поливать их бранью и оскорблениями, поносить их проклятый народ и вероучение, уверять их в неотвратимости вечных мук, которые их ожидают, и превозносить блага католической религии (дабы во всей полноте оценить иронию происходившего, напомним, что религия эта основана на вере, надежде и милосердии)[198].

Когда в 1388 году король Хуан I учредил Juderias, в то же время ограничив привилегии, которыми прежде пользовались евреи (по крайней мере, за плату), многие из них решили, что наложенные на них ограничения совершенно нестерпимы, отказались от веры отцов и приняли христианство. Те, кто с почтением относился к мирским занятиям, стремились креститься; и, хотя многие после этого окончательно рвали со своим прошлым (и часто, как это бывает с новообращенными, начинали фанатично соблюдать принятую веру), множество других евреев, внешне подчиняясь обязанностям, налагаемым христианской религией, продолжали втайне соблюдать закон Моисеев и еврейские обряды. Подобным же образом новые указы, ограничивавшие их свободу, привели к еще более многочисленным обращениям в христианство.

Испанцы называли таких людей новыми христианами. Соплеменники, оставшиеся верными своей религии, называли обращенных евреев марранами – это презрительное прозвище происходит от арамейского маран-афа («Господь идет»), но христиане считали, что оно означает «проклятый». Вскоре это слово стало общеупотребительным.

Крещеные евреи в результате своего обращения в христианство не просто получали привилегии, недавно утраченные ими как евреями, но и оказывались в абсолютно равном положении с изначальными христианами: для них были открыты все профессии, и, занявшись ими со всей свойственной им энергией и умом, они быстро стали занимать самые высокие посты в стране. Тем временем суровость законов 1412 года значительно смягчилась: евреям стали позволять некоторую степень свободы и общение с христианами, и многие должности, которые они занимали в прежние времена, снова стали им доступны – главным образом они были связаны с торговлей, финансами и сбором налогов. Во время плачевного правления Энрике IV знать, чьим рабом он был, потребовала «прогнать со службы и из государства евреев, которые, пользуясь народными бедствиями, сумели вернуть себе назначение на должность сборщиков налогов». Слабовольный король согласился, однако не исполнил своего обещания; вскоре о нем забыли, и еврейской части общества позволили жить дальше в условиях свободы, которые мы описали выше. Именно в этих условиях евреев и обнаружили, взойдя на трон, Фердинанд и Изабелла, и похоже, они не обращали на это особого внимания, пока их не призвали к этому «священники и миряне», которые, как рассказывает Пульгар[199], разъяснили им, что случаи возвращения к иудаизму являются также подведомственной им сферой жизни.