Рафаэль Сабатини – Морской ястреб (страница 39)

Глава XXIII

Судьи

Сакр-эл-Бара заперли в черную дыру на баке «Серебряной цапли», где он должен был дождаться зари и готовиться к тому, что его ожидало. Он долго лежал на том месте, где свалился, думая, что он там один. Легкий шорох в его темной тюрьме вывел его из задумчивости. Он предположил, что это крыса, сел и стал бить туфлей по полу, чтобы прогнать отвратительное животное…Но внезапно он услышал голос. – Кто там? – Здесь темно, как в аду. Где я? Он узнал голос Джеспера Лея и удивился, как он попал сюда, чтобы разделить с ним тюрьму. – Вы на баке «Серебряной цапли», хотя я и не могу сказать, как вы сюда попали. – А кто вы? – спросил голос. – В Берберии меня знали под именем Сакр-эл-Бара. – Сэр Оливер! – Думаю, что так меня будут называть теперь. Может быть к лучшему, что меня похоронят в море, иначе они затруднились бы, какую надпись сделать на моей могиле. Но как вы попали сюда? Ведь я условился с сэром Джоном, что никого не тронут и я не думаю, что сэр Джон не сдержал своего обещания. – В бою я пал без сознания, после того, как проткнул своей шпагой вашего милого братца. Вот все, что я знаю. У сэра Оливера захватило дыхание. – Вы убили Лайонеля? – По-видимому, – был спокойный ответ. – По крайней мере, я вогнал в него несколько футов стали. – По-видимому они решили отомстить вам за него и притащили вас сюда. Вы будете повешены в лучшей компании, чем вы заслужили, так как я буду повешен вместе с вами. Джеспер задрожал и, обратившись к сэру Оливеру в страхе спросил: – Не помолитесь ли вы вместе со мной? – Я сделаю лучше. Я попрошу сэра Джона Киллигрю сохранить вам жизнь. – Но он не послушает вас. – Нет, послушает. Здесь затронута его честь. Условием моей выдачи было то, что никто на галере не пострадает. – Но я убил мастера Лайонеля.

– Да, это верно! Но это было до того, как я поставил свои условия. Сэр Джон дал мне свое честное слово. Тяжесть упала с души шкипера. Он был тронут тем, что в такой момент сэр Оливер мог думать о нем. Он был тем более растроган, что знал, как сам он был виноват во всем, что случилось с сэром Оливером. В нем пробудилось героическое желание помочь сэру Оливеру искренним признанием во всем. Но судьба, казалось, была против его намерения, так как, когда на рассвете пришли, чтобы отвести сэра Оливера на суд; на просьбы Джеспера Лея, чтобы его тоже повели к сэру Джону, не обратили никакого внимания.

– О тебе не было никакого распоряжения.

– Очень возможно, что нет, так как сэр Джон не знает, что я могу рассказать ему…

– Молчи, – приказал матрос и так ударил его по лицу, что он свалился на пол. – Твой черед скоро настанет.

– Все, что бы вы ни сказали, не будет иметь никакого значения, – спокойно заявил Джесперу сэр Оливер. – Но я благодарен вам за то, что вы поступаете, как друг. Мои руки связаны, Джеспер, а то я бы пожал вашу. Всего хорошего.

Сэра Оливера вывели на солнечный свет, почти ослепивший его после долгого сиденья в темной дыре. Его, как он предполагал, вели в каюту, где будет происходить суд. Но их остановил офицер, который приказал им подождать.

Сэр Оливер сел на связку канатов. Он искал глазами Розамунду, надеясь увидеть ее перед тем, как отправиться в последнее путешествие, но ее не было видно. Она была в каюте, и из-за нее и произошла теперь задержка.

В виду того, что не было ни одной женщины, которой можно было бы ее поручить, сэр Джон, лорд Генри Год, тоже находившийся на судне, и корабельный врач, мастер Тобиас, как могли, ухаживали за Розамундой, когда ее почти без сознания принесли на «Серебряную цаплю». Мастер Тобиас применив к ней те средства, какими он располагал, и устроив ее в большой каюте на корме, приказал дать ей покой, в котором она, очевидно, очень нуждалась. Он выставил из ее каюты командира и королевского лейтенанта и сам отправился вниз, так как там требовал его внимания более опасный больной – Лайонель Трессилиан. Лайонеля вместе с четырьмя другими ранеными из команды «Серебряной цапли» принесли на судно. На рассвете сэр Джон спустился вниз, чтобы навестить своего раненого друга. Он нашел врача на коленях около Лайонеля. Когда он вошел, мастер Тобиас повернулся, вымыл руки в стоявшем на полу металлическом тазу и, вытирая их, поднялся с пола.

– Я больше ничего не могу сделать, сэр Джон, – сказал он уныло, – он погиб.

– Он умер, хотите вы сказать? – воскликнул сэр Джон глухим голосом.

Врач отложил в сторону полотенце и медленно спустил отвернутые рукава своего черного камзола. – Почти, – ответил он, – удивительно, что при такой ране в теле еще тлеет искра жизни.

– Если бы он мог сказать что-нибудь в интересах правосудия. Если бы у нас было его свидетельство, чтобы я мог, если понадобится, оправдаться в том, что повесил сэра Оливера Трессилиана.

– Но теперь нечего об этом и думать. Слов миссис Розамунды должно быть достаточно, если бы это когда-нибудь понадобилось.

– О, его преступления против бога и людей слишком ужасны, чтобы могли потребоваться доказательства моего права расправиться с ним.

Послышался стук в дверь, и слуга сэра Джона доложил, что миссис Розамунда спешно требует его.

– Она, вероятно, волнуется из-за Лайонеля, – решил сэр Джон, и застонал: – Что я скажу ей? Сразить ее в самый момент освобождения такой новостью, как эта. Была ли когда-нибудь более жестокая ирония? – Он повернулся и тяжелыми шагами направился к двери. Там он остановился.

– Вы останетесь при нем до конца? – вопросительно обратился он к врачу.

Мастер Тобиас поклонился.

– Конечно, сэр Джон, этого ждать недолго.

Желтое лицо сэра Джона было неестественно серьезно, когда он вошел в каюту, где ожидала его Розамунда. Он торжественно раскланялся перед ней, сняв шляпу и положив ее на стул. За последние пять лет в его черных волосах появились белые нити; особенно седы были виски, придававшие ему пожилой вид. Он подошел к ней, и она привстала к нему навстречу.

– Розамунда, дорогая моя, – сказал он нежно, беря ее руки в свои. Он горестно и жалостливо смотрел в ее бледное, взволнованное лицо. – Хорошо ли вы отдохнули, дитя мое?

– Отдохнула? – спросила она.

– Бедняжка, бедняжка! – прошептал он и, притянув ее к себе, стал гладить ее золотую головку. – Мы распустили все паруса и торопимся вернуться в Англию. Возьмите себя в руки.

Но она стремительно прервала его, и сердце его упало от предчувствия ее вопроса.

– Я слышала, какой-то матрос только что говорил, что вы намерены немедленно повесить сэра Оливера?

Он не понял ее. – Будьте спокойны, – сказал он. – Суд будет недолог, правосудие будет удовлетворено. Веревка уже готова, и наказание скоро настигнет его.

У нее перехватило дыхание, и она прижала руку к груди, словно для того, чтобы удержать биение сердца.

– А на каких основаниях, – спросила она, прямо смотря на него, – намерены вы это сделать?

– На каких основаниях? – сказал он нахмурившись, изумленный ее тоном и вопросом. – На каких основаниях? – Он пристально взглянул на нее, и дикий взгляд, казалось, объяснил ему ее слова, которые сперва были ему непонятны. – Я полагаю, – сказал он тоном глубокого сострадания, – вы должны отдохнуть и не думать о таких вещах; предоставьте его мне и будьте уверены, что я отомщу за вас.

– Сэр Джон, мне кажется, вы не понимаете меня. Я спросила вас, на каком основании намерены вы это сделать, и вы мне не ответили.

Он сделал нетерпеливый жест.

– Какой был смысл везти его в Англию? – спросил он. – Там его ждал бы процесс, а исход его известен. Это было бы для него лишним мучением.

– Исход совсем не так уж предрешен, как вам кажется. А суд- это его право.

Сэр Джон прошелся по каюте, совершенно смущенный. Странно, что именно с Розамундой он должен был обсуждать этот вопрос, и все же она вызывала его на это, противно всякому здравому смыслу.

– Если он потребует этого, мы не откажем ему, – сказал он наконец, – мы повезем его в Англию и там предадим суду. Но Оливер Трессилиан слишком хорошо знает, что ожидает его там, чтобы обратиться с подобной просьбой. Послушайте, Розамунда, дорогая моя, вы расстроены…

– Да, я действительно расстроена, сэр Джон, – сказала она, сжимая его протянутые руки. – О, будьте милосердны, я умоляю вас быть милосердным.

– Какого милосердия просите вы, дитя мое? Вам достаточно сказать…

– Милосердия не в отношении ко мне, я умоляю вас быть милосердным к нему.

– К нему? – воскликнул он, снова нахмурясь.

– К нему, Оливеру Трессилиану.

Он опустил ее руки и отошел. – Вы просите меня пожалеть Оливера Трессилиана, этого ренегата, это воплощение дьявола? Вы сошли с ума, – воскликнул он.

– Я люблю его, – просто сказала она.

Этот ответ заставил его умолкнуть. Он стоял, выпучив на нее глаза.

– Вы любите его? Вы любите его, – сказал он, – пирата, ренегата, похитителя вашего Лайонеля, человека, который убил вашего брата?

– Он не делал этого, – яростно опровергла она эти слова, – я узнала истину.

– От него, предполагаю я, – сказал сэр Джон и не мог удержаться от усмешки, – и вы поверили ему?

– Если бы я не поверила ему, я не вышла бы за него замуж.

– Вышли за него замуж? – Ужас сменил его удивление. Неужели не будет конца этим ошеломляющим открытиям? Дошли ли они до предела, или будет еще что-нибудь? – Вы вышли замуж за этого отъявленного негодяя? – спросил он беззвучным голосом.