Рафаэль Михайлов – Резидент, потерявший планету (страница 46)
— Малейший крик, шум, намерение выйти отсюда, — отчужденно, без всяких эмоций произнесла Ээва Мартсон, почесывая ухо пса, — и вы можете считать себя попавшей в рай или ад.
Эрика независимо уселась на диван и, смерив недобрым взглядом стоявшую в дверях женщину, сказала:
— Пригласите сюда тех, кто меня привез, или больше слова от меня не услышите.
— Да ты!.. — из уст Мартсон чуть не сорвалось грязное ругательство, но она сдержалась, потянула дога за ошейник, захлопнула дверь.
Эрике показалось, что за дверью из маленького коридорчика доносится приглушенный шепот. Чтобы немного успокоить себя, она достала из сумочки пудреницу, провела пуховкой по носу, сама себе сказала:
— Надо же. Тридцать три несчастья… Час с лишним мчаться в темень в чужой машине, чтобы тебя еще и догом пугали…
Дверь открылась, заглянул ее театральный спутник.
— Что вы там бормочете, барышня?
— Тридцать три сюрприза! — гневно крикнула она. — Сначала билет в оперу, потом машина, эта сумасшедшая гонка на какую-то пустынную дачу, опереточная старуха с песочным догом, угрозы, предупреждения…
— Эрика! — попытался остановить ее Качалка. — Вы доказали свой природный ум, сметку, умение действовать в весьма сложных условиях. Дайте же возможность нам убедиться, что за эти месяцы вы остались той же Эрикой Ярвекюлг.
— С помощью дога? — с презрением вырвалось у нее.
Он опешил, развел руками:
— Поймите нас. Как можно поверить, что молодая женщина, не державшая в руках оружие, да еще напившись допьяна с людьми Рихо, так ловко сразила офицера милиции?
— Однако Рихо поверил! — швырнула ему записку Рандметса, раскрыла крышку медальона: — Это его мать! Он завещал мне носить его! Этого мало вам, мало?
Он знаком показал, что ознакомит с запиской партнеров, тихо прикрыл за собой дверь. Она услышала зычный голос Ээвы Мартсон: «Эта девка набита доказательствами, что уже само наводит на подозрение. Дайте мне ее хоть на пять минут!»
— Тридцать третий сюрприз! — крикнула Эрика, смотрясь в пудреницу. — Сейчас меня начнут шпиговать!
Мартсон ворвалась в комнату в тот самый момент, как в дом застучали, и голос, усиленный рупором, крикнул:
— Предлагаю сдаться! Дача окружена! Через минуту здесь останутся только одни трупы!
В коридорчике заметались. Входную дверь прошила автоматная очередь. В руках Мартсон появился пистолет, но в ту же секунду Эрика выбила его ударом ноги. Мартсон набросилась на девушку, ее руки протянулись к горлу своей жертвы. Эрика отчаянно сопротивлялась. Раздался глухой лай дога, ударил выстрел, и в комнату ворвался капитан Анвельт.
— Ээва Мартсон! — крикнул он, оторвав ее от Эрики. — Не много ли для вас убийств? А, старая эсэсовка! — заорал он, потому что та вцепилась зубами в его палец, и оттолкнул ее с такой силой, что Ээва отлетела в угол.
Встав на ноги, прерывисто дыша, Мартсон дико захохотала:
— Вы ошиблись, господин капитан. Я слишком осведомлена, чтобы стать в разряд старух. Ваше начальство, уверяю вас, оценит меня выше этой деревенской девки.
В комнату ввели в наручниках Качалку и Лысого. Оба были смертельно бледны. Капитан Мялло подошел к Мартсон, она с усмешкой протянула ему навстречу руки.
— Передайте мне сначала записку — она должна быть при вас! — потребовал капитан. — Ту самую, которую два часа назад вы зашифровали и должны были закопать под деревом на Вышгороде.
Медленным движением она достала из лифа лоскуток бумаги, Мялло прочел вслух:
«Мой покровитель, человек из Вастселийна (Рудольф Илу) и братья (Оясоо) готовы к выезду, но ждут приглашения от Скакуна (Ильпа) или Референта (Туула). Тесьма не заговорит и вряд ли дотянет до первого снега. Подлинность медальона (имеется в виду национализм Эрики Ярвекюлг) не вызывает сомнений, осталась небольшая физическая проверка. Умоляю Вас, Планетный Гость, помочь мне выбраться навсегда из кольца преследования. На выставке в Пярну, на одной из фотографий о зверствах нацизма, я нашла себя в форме оберштурмфюрера СС. Ээва».
— Снова Планетный Гость, — задумчиво произнес Мялло.
— Его знал один лишь адмирал Канарис, — с торжеством в голосе ответила Мартсон. — Никто из нас никогда его не видел и с ним не разговаривал.
Арестованных вывели в сад.
— Как она сказала? — Анвельт помог Эрике подняться с дивана. — Ее оценят «выше деревенской девки»? Наша дорогая подруга, наш боевой соратник, лично мы оцениваем вас очень высоко. В особенности, когда мы ловили по рации ваш «тридцать третий» позывной…
Теми же июльскими днями 1950 года Ивар Йыги тоже искал возможность как можно скорее оповестить своих. Но было это уже в расплавленном безжалостным солнцем Брюсселе.
А сначала был Париж. Концерты советских артистов проходили в переполненных залах. Йыги хорошо запомнил свое первое выступление в огромном, забитом людьми зале. Публика бесстрастно взирала на его эксцентрические движения. Он проделал каскад своих обычных упражнений и в ближних рядах раздались жидкие хлопки. «Это тебе не Москва и не Таллинн!» — сказал он себе со злостью и «выдал» сверх программы, до своего финального сальто, стремительную комбинацию прыжков и вертящихся «колес». И опять кто-то из мальчишек заорал с галереи «Бис! Бис!», и опять первые ряды сдержанно наградили его аплодисментами.
«Где же ваша живинка, французы, — лихорадочно спрашивал он себя, готовясь к финалу. — Черт возьми, я должен иметь право на зарубежные гастроли!»
Настал черед тройного сальто. Он вложил в него все искусство, накопленное за годы выступлений, странствий, тревог и надежд. По залу пронесся одобрительный шепот и тотчас смолк. После чего неистовый шквал рукоплесканий загремел под сводами. Ивар Йыги стоял среди этого многоголосья, всплесков, тайфуна, благодарный, растроганный, онемевший от счастья.
Утренние выпуски парижских газет вышли с заголовками: «Крупный успех советского артиста!» Некий журналист, выражая свой восторг, даже написал, что Ивара Йыги следовало бы наградить цирковым «Оскаром».
— Поздравляю вас, Йыги! — раздался рядом с Иваром баритональный голос. Он стоял на набережной Сены у одного из букинистических лотков. Услышав свое имя, названное вполголоса, оглянулся. Окликнувший его человек по покрою костюма походил на американца. Арво Хорм уже считал себя таковым.
— Друг мой, — значительно произнес Хорм, — в Брюсселе с вами встретятся довольно высокие персоны. Мы работаем с вами на одну фирму и заинтересованы в агентуре англичан. Меня просили еще на Потомаке передать вам, что если вас поставят перед выбором утопить это ничтожество Ребане, но зато расширить свои связи, — топите его. Но это не значит, что нужно бросить тень на все эмигрантское движение, поэтому не преуменьшайте масштабов лесной войны.
— Это либо большая провокация, либо маленькая глупость, — прыснул Йыги и учтиво откланялся.
В Брюсселе парижский вариант встречи советских артистов не повторился. Местные газеты вышли в день премьеры с гостеприимными обзорами, были опубликованы даже интервью с Иваром Йыги. Его первое выступление в Бельгии прошло с подъемом и принесло ему удовлетворение.
На следующий день советских артистов повели в Королевский музей изящных искусств.
К плечу посетителя робко прикоснулась рука:
— Господин Улыбка, если вы ожидаете приглашения… Я от Роберта. Послезавтра вы не заняты в спектакле. Вас просят пожаловать к восьми утра по этому адресу…
Перед глазами артиста появилась визитная карточка: некий месье Андре Годдар, «Салон мужских и дамских шляп». Вкрадчивый голос над ухом Ивара произнес певуче, даже игриво:
— Сэр, Бен-младший желал бы вас видеть в аптеке напротив вашего отеля в любой из удобных для вас дней. Честь имею.
Выбритый до синевы, благоухающий в своем легком кремовом костюме, с цветком в петличке пиджака и огромным платком, небрежно спадающим из верхнего кармана, Йыги медленно движется по шумным улицам бельгийской столицы.
В модном салоне Годдара хозяин проводит гостя в свои личные апартаменты. Окно комнаты, куда его приглашают, плотно задрапировано шторами. При виде Йыги поднимаются из кресел трое — Альфонс Ребане и два офицера: по форме — британские военно-морские силы. Четвертый, в котором Йыги при первом же взгляде угадывает одного из заместителей Мак-Кибина — «разведчик должен знать в лицо всех сколько-нибудь крупных разведчиков», — остается сидеть полуотвернувшись, его крупное лицо с раздутыми ноздрями чем-то неуловимо напоминает Уинстона Черчилля, только губы более тонкие.
— Рад видеть вас в здравии, Роберт, — беспечно замечает Йыги. — Много о вас доброго слышал, полковник Скотт, — продолжает он. — Здравствуйте, джентльмены. Как будем строить нашу беседу? Начнем с моих претензий или ваших?
На тонкие губы полковника набегает улыбка, но он непроницаем. Ребане обеспокоен… «Видать, давно не кредитовали», — замечает про себя Йыги.
— Ивар… Улыбка, — Ребане пытается придать предстоящему не очень приятному объяснению характер салонной беседы, — я поручился за вас перед нашими друзьями. Мы с вами готовы рассеять любые их недоумения — не так ли?
На лицо Йыги набегает плутоватая маска.
— Мы с вами, Роберт? Вы из Стокгольма… я из глубинки Эстонии. Неравное положение и должны быть разные ставки. Не так ли, джентльмены? Но впрочем, давайте рассеивать…