Рафаэль Михайлов – Резидент, потерявший планету (страница 29)
Лицо Альвине стало настороженным, губы плотно сжались:
— К доверию? Я могла бы вам рассказать, господа, как встретили мое желание послужить национальным интересам эстонцев ваши люди. — Она закатала рукав жакета и протянула к ним руку, иссеченную шрамами. — Мадам Мартсон, господа, и ее дог.
— Ужасная женщина, — закатил глаза Ребане. — Я с нею работал. Обещаю вам от лица Эстонского комитета в Швеции: насилия и догов здесь не будет. Но мы должны немножко понять вас, госпожа Лауба, мы хотим знать ваши взгляды на борьбу, вашу оценку перспектив нашего движения.
Альвине говорила около четверти часа. Слушатели были недвижимы. Вопросы начал Хорм:
— Вам не показалось странным, госпожа Лауба: не успела тетушка прислать вам открыточку с просьбой навестить ее, как выездная виза у вас уже на руках. Не совсем привычные скорости.
— За три месяца до тетушкиного приглашения, — довольно безразлично отозвалась Альвине, — ее домашний врач сообщил мне, что дни ее жизни сочтены. Желаете взглянуть на телеграмму?
Хорм бегло пробежал текст, вежливо вернул, улыбнулся:
— Кто из НКВД вам протежировал?
— Музейные работники, — невозмутимо продолжала Альвине. — У тети хранятся письма Лидии Койдула, в Эстонии надеются, что я привезу их.
— Вопросы сняты, — хохотнул Арво Хорм.
— Вы говорите, что были близки в войну с помощником начальника выруской «Омакайтсе» капитаном Тибером? Но Тибер не говорил нам этого.
— Он и не мог сказать, — спокойно пояснила Альвине. — Партизаны его уже в сорок четвертом повесили.
— Тогда кто это может подтвердить?
— Его вестовой. Сейчас он скрывается в лесу. Господин Йыги получил его подтверждение.
Ее спутники переглянулись, Хорм любезно сказал:
— Подтверждение Йыги это уже нечто. Оставим тему войны. Вы учительница, жена новоземельца, агронома. Что вы сделали в своей округе — я имею в виду Михкли — для укрепления лесного и вообще национального братства в нашем с вами понимании? Ваших разъяснений на пресс-конференции мы, разумеется, касаться не будем.
— Отчего же не касаться, — Альвине вздернула голову. — Прислали на конференцию несерьезного человека, квакающую лягушку, а мне что прикажете — в одно болото с ним влезать? И слово мне дали неожиданно.
— Пожалуй, в этих условиях в лужу вы его должны были посадить, — признал Хорм. — Тем не менее, не вздумайте нас уверять, что обучая своих питомцев стихам Пушкина и письмам железного Дзержинского, вы служите нашему общему делу…
Друзья ее повторяли: в момент, когда они потребуют от вас супер-акции, топните ногой, это подействует. И она «топнула»:
— Вы оторваны от реальных условий нашей работы в Эстонии, господа. Вы не знаете, в какой обстановке слежки и недоверия нам приходится проделывать свой каждый шаг. Мы не лесные братья, мы легализованы, и мы должны заниматься не диверсиями, не потравой колхозного стада, а объединением сил движения и воспитанием нового поколения на наших идеях. Я могла бы давно стать директором школы, но я предпочитаю делать из наших детей завтрашних бойцов. У меня наготове уже три боевых отряда юнцов, господа, — это был заготовленный козырь, — они пойдут со мной в огонь и воду. Они уже расклеивают листовки и иногда связывают с нами лесных братьев. Если это мало, господа, то что может быть много?
Ее речь ошеломила, заставила их что-то заново обдумать.
— А что делает ваш супруг? — нежно прошелестел Ребане. — Он вышел из братства, ему доверены колхозные поля.
Альвине махнула рукой:
— Вы читаете «Рахва хяэль»? А надо бы! В одном из августовских номеров была заметка их спецкора, он писал, что посевы под Михкли горят, уборочные работы необъяснимо растянуты, агрономическая культура хромает. Вы полагаете, это обошлось без агронома Лауба?
И снова она заставила их отступить.
Хорм небрежным движением рассыпал на журнальном столике пачку фотографий.
— Пожалуйста, госпожа Вессарт, отберите из них те, где засняты ваши родственники.
Он просмотрел отложенные ею снимки, улыбнулся.
— Все совпадает. Тогда вы легко узнаете своего живого родственника.
Поднял со столика колокольчик, легко им звякнул.
В дверях появился рослый, широкий в плечах мужчина, один глаз его был закрыт черной повязкой, второй поблескивал, сверля женщину, толстые пухлые губы по были вытянуты вперед, отчего в лице проступало что-то рыбье. «Сом, — сказала себе Альвине. — Вот будет номер, если он окажется шурином или племянником этого висельника Вессарта. Тогда кто же он мне?»
— Ну, здравствуй, племянница, — строго сказал Сом. — Вот и встретились на чужбине. Только загвоздочка получилась небольшая: в Выру у нас с братом такой племянницы не было.
Пастельняк, Анвельт, Мюри предупреждали: не спеши, не горячись, дай высказаться родственнику или провокатору. Помни, что ты знаешь обо всех Вессартах даже больше их самих.
Ее долгое молчание собравшиеся расценивали по-разному. Торма сухо обронил: «Дочь моя, если прегрешения завели вас на дорогу дьявола… Все поправимо». Хорм саркастически улыбался. Альфонс Ребане бросил вновь пришедшему:
— А вы вообще кто, господин?
— Эмигрант, — скривился тот. — До войны и еще в пору жизни старшего братца, казненного большевиками, владел лесным угодьем в Вырумаа.
— Ну, хватит! — Альвине и сама не заметила, что в эти слова вложила искреннее презрение. — У петроградского Вессарта не было ни родного, ни двоюродного брата — лесопромышленника. Да и кроме моих родителей и еще двух сестер, в Выру у него родных не было.
— Позвольте, позвольте, любезная родственница, — ее «разоблачитель» усмехнулся. — Вы были слишком малы и, возможно, не помните свою тетю Меэту, которой я приходился мужем, а стало быть петроградскому Вессарту — пусть не прямым братом, но все-таки кузеном. И с вашим
«Про Густава он наслышан», — отметила она для себя.
— Бунтарская натура, — продолжал Сом, закатывая глаза. — В сороковом встречал большевиков цветами, в сорок втором отвергал немецкую помощь.
— В сороковом отец пролежал полгода, и без цветов, в Тартуской больнице, — оборвала его Альвине. — А в сорок втором, действительно, отказался объединить свое крошечное дело с немецкой фирмой.
Перехватила напряженные взгляды собравшихся:
— О, господа, отнюдь не из приязни к Советам. Отец был убежденным сторонником того, что Эстония должна сама избирать свою судьбу, что ей незачем жить по иностранным рецептам. Ему это обошлось потерей выгодных сделок, но принцип восторжествовал, господа!
— Браво! — Арво Хорм хлопнул в ладоши. — Очко в вашу пользу, госпожа Вессарт. Что у вас есть еще в кармане, любезный?
Человек с завязанным глазом отвесил легкий поклон.
— Разрешите вернуться к военным годам, уважаемая. Ваша версия о трогательной дружбе с капитаном Тибером как-то противоречит всему, что случилось с ним перед приходом русских. На хуторах говорили, что вы, именно вы, сударыня, свели его со своей закадычной подругой, затеяли не то вечернику, не то помолвку — и вот совпадение: налет партизан, казнь достопочтенного капитана, а через месяц-другой ваша подруга уже оказывается женою какого-то босяка. Это удивило всех. Не говорю уже о пасторе Таломаа, который, по его словам, был втянут вами в странный церковный обряд…
— Представляю, каково бы мне пришлось, — хмыкнула Альвине, — если бы господа Йыги и Яласто не предупредили, что вас могут интересовать мои связи в войну. Не хотелось об этом говорить, но придется. Капитан Тибер был моим женихом, господа.
— Лжешь! — выпалил Сом. — Пастор Таломаа…
— Не надо о пасторе! — жестко оборвала его Альвине. — Пастора здесь нет, но у меня сохранилось его письмо.
И она запустила руку в сумочку.
— Разрешите? — бесцеремонно протянул руку Торма. — Пастор Таломаа был моим другом, я знаю его почерк.
Альвине протянула ему измятый надорванный лист бумаги, сложенный пополам. Торма не спеша развернул его, впился взглядом в мелкую вязь слов: «Дочь моя, — пробормотал он, — желание капитана Тибера и ваше для меня более, чем достаточно, однако нужно ли афишировать предстоящий обряд? Ограничьте круг приглашенных, насколько это будет возможно, моя милая Альвине».
— Его почерк, его слова! — подтвердил Торма. — Рука Таломаа!
«Да только невеста из другого теста», — хотелось добавить Альвине. Сом начал старательно обозревать дверь.
— Вы хотите извиниться перед госпожой Вессарт? — грубо спросил его Ребане.
— Отнюдь нет! Обращаю внимание своих земляков на то, что мои кузены — таллиннские Вессарты не имеют в своих альбомах ни одной фотографии госпожи Альвине. Не странно ли?
— Да вы-то, — распалилась Альвине, — знаете ли хоть одного брата Вессарта, знаете, что они делали?
Сом склонил голову набок, облизал пересохшие губы.
— Годы, само собой, вытравили… Наш средний, — зашевелил губами, — портновское дело имел. Как же его?.. Юхан или Яак?..
— Сами вы Юхан или Яак, — передразнила его Альвине. — Эдуард Вессарт был скрипач, Мадис Вессарт мельницей владел… — И нанесла последний удар. — Если вы муж Меэты, то скажите, где пребывает сейчас ваша дочь и как ее называли в доме?
— Каролине, — пробормотал он, — я звал ее Карла… Со мной скитается, бедняжка…
— Мы звали ее в семье Лолой, скиталец! — поддела его Альвине. — В программах театра «Эстония» вы найдете среди солисток имя своей дочери… мнимый