Рафаэль Каносса – Осада Переславля ханом Батыем (страница 4)

И однажды, зимой, когда ледяной ветер срывался с гор и выл в туго натянутых войлоках юрт, Баргут принёс ему новую работу. Не шкуры, а толстый, грубо выделанный кожух, принадлежавший, судя по всему, какому-то нукеру среднего ранга. На левом рукаве был глубокий порез, вероятно, от сабли. «Зашей, – буркнул Баргут. – Крепко. Чтобы держало». Прохор взял в руки кожух. И замер. Из разреза торчала подкладка – грубый, домотканый холст. Но не монгольский. Узор, цвет, фактура… Это была русская ткань. Возможно, из Ростова, Ярославля, той самой земли, что полегла в Шернском лесу. Этот кожух был трофеем. Его, возможно, сняли с убитого русского воина. А теперь его будет зашивать руками другого русского, раба.

Прохор сидел долго, сжимая в руках толстую иглу и суровую нитку. Глядя на этот разрез. В нём была вся его история, история его брата, история его земли. Разрез на русском холсте в кожухе монгольского воина. Он взял иглу и начал шить. Не торопясь. Крепко-накрепко, как умел. Каждый стежок был беззвучным словом. Словом тоски. Словом памяти. Словом молчаливого, неистребимого упрямства. Он зашивал рану на трофее, но чувствовал, как сам он, его жизнь, его народ – эта рана остаётся открытой, кровоточащей где-то очень глубоко, в самом сердце той далёкой, заснеженной и пылающей земли, которую он уже, наверное, никогда не увидит.

Глава 4. Соль и сандаловое дерево

Чудо не пришло с громом и молнией. Оно пришло с запахом сандала и звоном колокольчиков, привязанных к сбруе усталых верблюдов. Произошло это на второй год плена, когда степь снова задымилась от весенних туманов, поднимающихся над проталинами.

В улус пришел караван. Не обычный, с войлоком и кожами, а странный, пёстрый, словно сорвавшаяся с гобеленов нить. Это были индийские купцы, *соуди* из далёкого Гуджарата. Они торговали не тем, что было нужно кочевникам – не оружием и не скотом. Они везли диковинки: шёлк тончайшей выделки, который казался сотканным из лунного света, тяжёлые, расшитые золотом ткани, благовония в резных ладанницах, чей аромат перебивал запах дыма и навоза, и диковинные пряности – корицу, гвоздику, перец, чей терпкий дух витал в воздухе, будто обещание другой, изысканной и сытой жизни.

Хан, у которого был в рабстве Прохор, любил показную роскошь. Купцов пригласили в большую юрту, чтобы поторговаться и подивиться на заморские диковины. Баргуту, как лучшему скорняку улуса, приказали принести лучшие меха для возможного обмена. И слуг, чтобы демонстрировать товар. Среди них был и Прохор – молчаливый, с потухшим взглядом, в грязной одежде, от которой всё ещё несло кислым запахом дубильных растворов.

Он стоял в углу, держа в руках шкурки соболя, и смотрел на этот оазис чуждой цивилизации. Купцы говорили на ломаном монгольском, жестикулировали, улыбались. Их одежды были яркими, даже кричащими для привычного к коричневым и серым тонам глаза степняка. Но что поразило Прохора больше всего – так это их руки. У старшего купца, человека с умными, усталыми глазами и седой бородой, на пальце был перстень с камнем, в глубине которого, казалось, плавало зелёное пламя. И он, подавая чашу с каким-то тёмным напитком своему соседу, сделал это с лёгким, едва заметным поклоном и улыбкой. Это была не рабская услужливость, а знак уважения, достоинства. Такого Прохор не видел здесь давно. Это зрелище всколыхнуло в нём что-то давно забытое, почти умершее – память о том, что люди могут относиться друг к другу не как хозяин и скот, а иначе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.