Рафаэль Каносса – Боги и демоны семьи Эренбург (страница 3)

Сначала были знаки внимания: приглашения в кабинет «для беседы», комплименты, цветы, которые она молча оставляла в учительской. Потом – намёки, тяжёлые, двусмысленные взгляды. Эстер отмалчивалась, избегала, пряталась за спины коллег. Тогда началось давление. Мелкие, но унизительные придирки: к оформлению журналов, к методике преподавания, к «недостаточно патриотичному» подбору стихов для внеклассного чтения. Он вызывал её на ковёр, и его голос, бархатный и ядовитый, как змеиное шипение, заполнял кабинет: «Эстер Соломоновна, вы не понимаете… здесь, в российской глубинке, нужен иной подход. Вы, интеллигенты, всегда витаете в облаках. Пора спуститься на землю. Или… вам помочь?

Она приходила домой серая, почти прозрачная от унижения и страха. Моисей видел это. Сначала пытался говорить: «Пожалуюсь в гороно!». Но Эстер только качала головой: «У него везде связи, Мотик. Только хуже сделаешь». Угроза висела в воздухе, липкая и неотвратимая. Это был не просто домогатель. Это был хозяин положения, который методично, как палач, закручивал гайки.

Однажды он задержал её после уроков допоздна. Кабинет был пуст. Он подошёл слишком близко, и от него пахло дорогим коньяком и мужской агрессией. «Ты такая холодная, Эстер, – прошептал он. – Как снег на этих ваших северных горах. Но я снег растоплю. У меня горячая кровь. И я всегда получаю то, что хочу».

Она вырвалась и прибежала домой, вся дрожа, как в лихорадке. В ту ночь они не спали. Сидели на кухне, и Моисей, глядя на её искажённое страхом лицо, впервые за много лет почувствовал себя не защитником, а загнанным зверем. Бороться с системой, в которую вписан Сулаквелидзе, было бесполезно. Оставалось одно – бежать.

– Куда?! – спросила она, безнадёжно.

Моисей посмотрел на карту СССР, висевшую на стене. Его взгляд скользнул на восток, за Урал. Туда, где на бескрайних болотах Западной Сибири открыли «большую нефть». Туда, где строили город будущего – Сургут. Там нужны были сильные руки и светлые головы. Там не было места старым связям и мелким пакостям провинциального сатрапа. Там был новый фронт, где ценили дело, а не интриги.

– В Сургут, – твёрдо сказал он.

Это было не переселение. Это было бегство. Исход. Снова, как когда-то его родители, они собирали немудрёный скарб в чемоданы. Продали что могли. Прощание было горьким. Коллеги Эстер плакали, Артём, уже школьник, злился и ломал игрушки, маленькая Элина цеплялась за мамину юбку, не понимая, куда и зачем.

Поезд на восток увозил их в неизвестность. Моисей смотрел в окно на мелькающие берёзы, потом на бескрайнюю тайгу, и сжимал руку Эстер. Она прижалась к его плечу, и в её глазах, помимо страха и усталости, появилась искра – искра надежды. Они плыли сквозь континент, как плыли их предки сквозь века и страны, гонимые и несломленные, держась друг за друга – их последний и самый надёжный оплот.

Глава 2. Сургут – город на костях

Поезд шёл долго, словно пересекал не просто страну, а несколько эпох. За Уралом кончилась привычная, обжитая Россия с её полями, перелесками и покосившимися деревеньками. Началась Сибирь. Сначала – бесконечная тайга, тёмно-зелёная, почти чёрная стена, подступающая к самым насыпям. Потом – болота, бескрайние, тоскливые, с чахлыми лиственницами и зыбкими огоньками блуждающих огней в ночи. Воздух за окном стал другим – влажным, студёным, пахнущим хвоей, тростником и чем-то древним, торфяным. Артём прилип к стеклу, тыча пальцем в мелькающих лосей. Элина спала, уткнувшись в колени матери. Эстер смотрела в одну точку, её лицо было маской отрешённости. Только пальцы, судорожно переплетённые с пальцами Моисея, выдавали внутреннее напряжение.

А Моисей смотрел и думал. Думал о том, как похож этот путь на всю их историю – изгнание в неизвестность. Но если его родители бежали от войны, то он бежал от мелкой, удушающей подлости. И от этой мысли становилось и горько, и стыдно. Он – мужчина, кормилец, должен был защитить, а вместо этого увёз семью на край света. «Я найду для нас место, – мысленно клялся он, глядя на затылок спящей дочери. – Мы устроимся. Здесь нас никто не тронет».

Сургут встретил их не городом, а стройкой, гигантской и хаотичной, выросшей посреди таёжного безмолвия. Вокзал – деревянный барак. Улицы – направления, протоптанные в грязи между горбами промёрзшей земли, утыканные вагончиками-бочками, щитовыми домиками и приземистыми пятиэтажками, похожими на крепости. Воздух гудел от рёва бульдозеров, стука свай и тяжёлого дыхания дизелей. И над всем этим – невероятное, пронзительно-синее небо, кажущееся выше и холоднее, чем где-либо ещё.

Первые дни были адом. Прописка, очередь на жильё, временное общежитие на восемь семей в одной комнате, разделённой простынями. Запах сырости, махорки и дешёвого одеколона. Но Моисей не сломался. В нём проснулась кашгарская цепкость. Он прошёл комиссию на нефтегазовом управлении и, к своему удивлению, был принят не просто инженером, а старшим инженером по охране труда. Здесь, на ударной комсомольской стройке, его дотошность, умение читать чертежи и врождённая осторожность оказались нужны как воздух. Люди гибли часто: то свая рухнет, то техника провалится в болото, то газ…

Эстер устроилась в новую, только что отстроенную школу на окраине. Директором был сухопарый, вечно озабоченный сибиряк, для которого главным было заполнить классы и дать детям хоть какое-то образование. На Эстер, с её ленинградским выговором, глубоким знанием литературы и деликатностью, смотрели сначала с подозрением, а потом – с растущим уважением. Здесь не было места интригам. Здесь ценили умение работать. Сулаквелидзе с его бархатными угрозами остался где-то в другом, почти забытом мире, как кошмарный сон.

***

Прошел год. Ничтожный по исторический меркам срок – и громадный для них. И случилось чудо: они получили квартиру. Даже не комнату, а целую двухкомнатную квартиру в панельной пятиэтажке. Это был удивительный подарок судьбы. Пусть окна выходят на строящийся завод, пусть зимой стены промерзают, а сантехника работает через раз – это был их крепость. Моисей собственноручно заклеивал окна, мастерил полки, вешал люстру. Эстер развешивала занавески, привезённые ещё из Иваново, и ставила на подоконник герань – живой, упрямый росток жизни среди бетона и железа.

Сургут затягивал. Своей дикой, грубой силой. Летом – это море комарья, тучи мошкары, звенящие в воздухе, и белые ночи, когда в час ночи можно читать газету на улице. Река Обь, широкая, как море, несущая мутные, тяжёлые воды к океану. Зимой – сорокаградусные морозы, заставляющие воздух звенеть, как хрусталь, и снега, белые, безбрежные, под которыми скрывалось всё – и стройки, и дома, и машины, и надежды.

Моисей работал, пропадая на объектах сутками. Его уважали. Он не кричал, не ругался, но его спокойное, обстоятельное «так нельзя, люди погибнут» начальство слушало. Он спасал жизни, предотвращал аварии. И в этом нашёл своё новое предназначение – не создавать ткани, а сохранять человеческую плоть и кровь на этой суровой земле.

Эстер тоже нашла себя. Её полюбили дети – дети геологов, буровиков, строителей, приехавших со всего Союза. На её уроках литературы оживали не только классики, но и сама жизнь – трудная, с переездами, разлуками, но полная смысла. Она вела литературный кружок, и в маленьком уютном кабинете после уроков пахло книгами, ванилью от печенья и детской жаждой прекрасного.

Артём, крепкий и энергичный, стал настоящим сургутянином. Ловил рыбу на Оби, знал все стройки в округе, мечтал стать или бульдозеристом, или лётчиком. Элина, тонкая и мечтательная, тосковала по зелёным ивановским паркам. Сибирь пугала её своей масштабностью и равнодушием. Она завела дневник, куда записывала стихи и рисовала странные цветы, которых не было в тайге.

Прошло пять лет. Жизнь вошла в колею. Казалось, бегство удалось. Они отстроили своё гнездо, вырастили детей, нашли почву под ногами. Порой, глядя на закат над бескрайней Обью, окрашивающий снега в кроваво-розовый цвет, Моисей думал: «Мы справились. Мы переплыли».

Он не знал, что самые большие бури часто приходят из тихой гавани. И что прошлое, как болотный огонёк, может вспыхнуть в самый неожиданный момент, осветив старые страхи новым, леденящим светом.

Глава 3. Огни болотные, под персиковыми облаками

В школе, где работала Эстер, случилось ЧП. Старшеклассники, разбирая в подвале списанные книги из старой библиотеки, нашли кем-то спрятанную бутыль с самогоном и, по глупости, выпили. Кто-то сразу проблевался и наступило облегчение, кто-то вообще ничего не почувствовал. А вот одного парня, сына начальника одного из нефтяных управлений, едва откачали в больнице. Был страшный скандал. Директора-сибиряка, честного и бесхитростного, сняли с работы «за утрату бдительности». Но даже этого показалось мало. Инструктор обкома Григорий Веретенников, которому поручили контролировать процесс «очищения» школы, взялся за дело с поистине дьявольской основательностью. Он решил проверить всех и все, и перетряхнуть, как он говорил, «старый школьный аппарат». Это было выражение из другой эпохи – той, которая, как казалось, ушла навсегда. И вот на тебе…

По его наущению в школу был послан проверяющий из областного управления образования. С самыми широкими правами. Причем его неофициальные права подразумевались гораздо более широкими, чем официальные. Он имел право карать и миловать, отпускать грехи – или же преследовать свои жертвы до конца. Человек в строгом костюме, с проницательным взглядом за стёклами очков и… таким знакомым, бархатным голосом с кавказским акцентом.