Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 16)

Здравствуй, моя воробушка!

Письмо получил, за рыбу спасибо. Только прошу тебя, хозяюшка, больше не посылать мне рыбы. Если тебе так нравится в Крыму, можешь остаться в Мухолатке всё лето. Целую тебя крепко. Твой папочка.

22 июля 1939 г.

Моей хозяйке-Сетанке — привет!

Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь, — терплю. Целую мою хозяюшку.

8 августа 1939 г.

Здравствуй, моя хозяюшка!

Оба твои письма получил. Хорошо, что не забываешь папочку. Сразу ответить не мог: занят.

Ты, оказывается, побывала на Рице и при этом не одна, а с кавалером. Что же, это не дурно. Рица — место хорошее, особенно, ежели с кавалером, моя воробушка.

Когда думаешь вернуться в Москву? Не пора ли? Думаю, что пора. Приезжай в Москву к числу 25 августа, или даже к 20-му. Как ты об этом думаешь — напиши-ка. Я не собираюсь в этом году на юг. Занят, не смогу отлучиться. Моё здоровье? Я здоров, весел. Скучаю чуточку без тебя, но ты ведь скоро приедешь.

Целую тебя, моя воробушка, крепко-накрепко.

Оба нежных письма (с информацией: «здоров, весел») написаны дочери на пороге Второй мировой войны, в период бурного сближения между СССР и гитлеровской Германией, в преддверии весёленького распития шампанского с Иоахимом фон Риббентропом. Действительно, всё идёт хорошо. Вот-вот Германия нападёт на Польшу. Прилетай, воробушка, в Кремль.

Десять лет до нашего отъезда в Америку Ляленькины вещи в платяном шкафу оставались нетронутыми. Неприкосновенными оставались ящики в комоде с нательным бельём и в трюмо, где хранилась её косметика, засохшая, никуда не годная, но я из-за своего сумасшествия не позволил родной сестре жены ею воспользоваться. Я сохранял квартиру такой, какой она её оставила, уехав в последний раз в обнинскую больницу, и Асенька ещё десять лет прожила в обстановке, созданной её матерью…

…У Светланы всё было иначе. Домашний мир девочки рухнул с появлением в кремлёвской квартире Александры Николаевны Накашидзе, и это болезненно отразилось на её психике. Светлана впервые почувствовала себя беззащитной, обязанной повиноваться чужим правилам, установленных кем-то, назначенным её отцом. Она осознала, что отец, как бы её ни любил, всё-таки далеко-далеко…

Александра Накашидзе не была мачехой в прямом понимании этого слова и была ею, осуществляя «общее руководство» воспитанием Светланы и Васи. Она добросовестно выполняла возложенные на неё обязанности, сводившиеся к тотальному контролю.

Из добрых побуждений она начала «наводить в квартире порядок». Комнаты Иосифа Сталина были неприкасаемыми, но в комнатах Светы и Васи она сменила всю старую мебель, к которой Светлана была привязана, потому как она приобреталась мамой. Ни её, ни Васиного согласия (ему в 1939 году исполнилось 18 лет, и он имел право голоса) «воспитательница» не спросила. Когда Света вернулась с юга, куда она ездила с няней, всё старое имущество было выброшено, и не только мебель — все вещи, включая хранящиеся в ящиках подарки, привезённые из Берлина Надеждой Аллилуевой, бесчисленные дары от её сестры Анны Сергеевны и от Маруси Сванидзе. Выброшены были фигурки из глины, покрашенные краской, сделанные в детстве, в бытность мамы; такая же участь постигла старые альбомы для рисования, тетради с рисунками и изложениями на русском и немецком языках… Новая домоправительница сочла это чепухой и выкинула, не спрашивая согласия девочки и не подозревая, что выбрасывает воспоминания детства и самое дорогое — память о маме…

Светлана всё это стерпела, поскольку изменить ничего уже не могла — грубое вторжение в её мир сделано было в её отсутствие. Отец находился в других мирах. Время от времени он посылал руководящие указания генералу Власику, ставшему неофициальным опекуном Светы и Васи, о том, как следует воспитывать детей, не чужих — собственных: хорошо кормить, но не перекармливать, одевать, но не роскошно, не баловать и держать на воздухе, в смысле оздоровительных поездок на дачу и на юг. И, конечно, они должны хорошо учиться. Сплошные лозунги, которыми завершались речи на партийных съездах.

От личного участия в воспитании детей Сталин самоустранился, передоверив их наставникам. Потому и вырос Василий как бурьян, сам по себе, с комплексом вседозволенности и пристрастием к алкоголю. Бурьян ведь общепринятых правил не признаёт — растёт, где и как ему вздумается. Светлана тоже была предоставлена сама себе (нянька и воспитательницы не в счёт), но выросла иной, благодаря гуманитарному складу ума, театру и книгам. Девочка — я это уже говорю как отец, — не в обиду мальчикам, сделана из благодатного материала, в детском возрасте усердна к наукам.

Светлане пришлось считаться с властвованием в доме чужой женщины, с которой у неё не было взаимопонимания, но у которой было право ею командовать. Александра Накашидзе плохо говорила и писала по-русски, но вынуждена была выполнять то, что вменялось в её обязанности: проверять Светланины дневники и тетради и сопровождать при передвижениях вне территории Кремля, в частности в театр (это удовольствие у Светланы сохранилось и при новой домоправительнице, то есть воспитательнице).

Первый «подвиг» Александры Накашидзе начался с обнаружения крамолы.

С восьмилетнего возраста одноклассником Светы был некий Миша (его фамилию в книге, опубликованной за рубежом в 1969 году,[33] Светлана не называет). У обоих дома была большая родительская библиотека. Они увлекались чтением Жюль Верна, Фенимора Купера и современной научной фантастики. А в 11-летнем возрасте (конечно, несколько рановато) оба начали зачитываться Мопассаном, чтение инициировало игру в любовь. Они писали друг другу записки на уроках и на промокательной бумаге: «Я тебя люблю!» — и (страшное преступление!) украдкой целовались, когда представлялась редкая возможность. Вскоре у Миши арестовали родителей, работавших в крупном издательстве, а бдительная гувернантка, обнаружив крамолу, настояла перед директором, чтобы мальчика перевели в другой класс, и предъявила ему страшные улики: записки на промокашках.

Вплоть до зимы 1943 года у Светланы была псевдомачеха, не новая жена отца, а посторонняя женщина, которая в отношении детей Сталина (хотя официально по должности она считалась воспитательницей) формально была мачехой.

Отцы и дочери-подростки. Первые конфликты

Переходный возраст протекает по-разному: когда безболезненно, когда в конфликтах с окружающим миром. У Светланы же проблемы начались раньше, и возникли они, казалось бы, на пустом месте, потому как она была послушной девочкой и круглой отличницей. Тем не менее, между отцом и дочерью началось недопонимание. Вначале из-за одежды.

Нижеследующие эпизоды из воспоминаний Светланы Аллилуевой неоднократно перепечатывались или пересказывались, едва речь заходила о взаимоотношениях Сталина с дочерью. Благодаря кинематографистам, умеющим создавать мифы, в кинофильмах о войне Сталин — мудрый и рассудительный, тщательно взвешивающий слова и начисто переигрывающий импульсивного Черчилля и усталого Рузвельта. Возможно, так оно и было в действительности. Он умел очаровывать. Но, как известно, на своих детей родительская мудрость не всегда распространяется. Любовь затмевает рассудок. Глупость и консерватизм мышления, проявившиеся в мелочах, в эпизодах с одеждой, повторились позже, когда Светлана влюбилась и захотела самостоятельно устроить личную жизнь. Этого папа Сталин позволить не мог. Так же беззастенчиво, кстати, он вмешался в личную жизнь Якова, доведя сына до самострела, к счастью неудачного. Два самострела в родной семье — не многовато ли, товарищ Сталин, для семьи Иосифа Виссарионовича Джугашвили?

В детстве она была для него игрушкой, когда повзрослела — проблемой. Он не знал, как её воспитывать, и идея приставить к ней женщину-грузинку возникла во время летнего отдыха в Сочи, когда он вдруг обнаружил, что десятилетняя дочь не «застегнута на все пуговицы» и — ужас какой! — ходит по даче с голыми коленками. Он возмутился (Светлана в лицах описывает вспыхнувший конфликт):

««Ты что это голая ходишь? — Я не понимала в чём дело. — Вот, вот! — указал он на длину моего платья — оно было выше колен, как и полагалось в моём возрасте. — Чёрт знает что! — сердился отец, — а это что такое? — Мои детские трусики тоже его разозлили. — Безобразие! Физкультурницы! — раздражался он всё больше, — ходят все голые!». Затем он отправился в свою комнату и вынес оттуда две своих нижних рубашки из батиста. «Идём! — сказал он мне. — Вот, няня, — сказал он моей няне, на лице которой не отразилось удивления, — вот, сшейте ей сами шаровары, чтобы закрывали колени; а платье должно быть ниже колен!». — «Да, да!» — с готовностью ответила моя няня, вовек не спорившая со своими хозяевами. «Папа! — взмолилась я, — да ведь так сейчас никто не носит!».

Этот довод не был для него убедителен. Чтобы угодить отцу, няня сшила ей длинные шаровары (Светлана иначе как дурацкими их не называла) и длинное «выходное» платье, закрывавшее коленки (для визитов к отцу) — в другое время она ходила так же, как все девочки. «Борясь за красоту», она потихоньку укорачивала платье, и отец этого не замечал — он занят был другими делами, и ему было не до внешнего вида дочери. Дал указание и забыл. Современники отмечают, что у Сталина была отличная память (во всяком случае, до микроинсультов, случившихся после войны), но человек держит в памяти только то, что его интересует. Мусор улетучивается. Девочки упрямы в том, что касается одежды, и он не заметил, когда Светлана вернулась к обычному одеянию. Они жили в параллельных мирах.