…В глубине кооператива, расположенного на 11-й станции Большого Фонтана, на соседнем с его дачей участке, заблаговременно купленном на имя тестя, в огороженном двойным забором сарае начались секретные строительные работы.
Даже строительство ставки Гитлера под Винницой и Сталина под Куйбышевым не выполнялось с такой степенью секретности: ни тесть, ни тёща, живущие в отдельном домике в трёх шагах, не смели подползать под строго охраняемый забор.
Соседи переглядывались и задавали Мусе каверзные вопросы: «Ваш муж роет тоннель в Турцию? Ося нашёл в наших краях нефтяную скважину?»
Муся в испуге шарахалась, не в силах разгадать тайные помыслы бизнесмена. И только один, очень известный, с мировым именем архитектор знал: Ося строится.
Женька плакал. Он пил вино, плакал и пел, нескончаемо долго плакал и пел совершенно незнакомые песни; Изя слушал его и тоже плакал, надрываясь от невыносимо жуткой тоски.
Сердце моё заштопано,
В серой пыли виски.
Но я выбираю Свободу.
И – свистите во все свистки!
Брест и Унгены заперты.
Дозоры и там, и тут.
И все меня ждут на Западе,
Но только напрасно ждут!
– Старик, что делать? Что делать? – тупо глядя в стакан, бормотал Изя, а Женька хрипел чужим голосом страшные слова:
Я выбираю Свободу,
Я пью с ней нынче на «ты».
Я выбираю свободу
Норильска и Воркуты.
Где вновь огородной тяпкой
Над всходами пашет кнут.
Где пулею или тряпкой
Однажды мне рот заткнут.
Три часа назад Женька позвонил Изе на работу и глухо сказал:
– Старик, приезжай. Всё кончено. Я в отказе.
– В каком отказе? – переспросил Изя.
– Мать твою! Ты ничего не понял? – затравленно, диким голосом заревел Левит. Изя испугался, услышав в его голосе хрипы. – Мне отказано в выезде. Я – изгой. Рефьюзник, – произнёс он новое для Изи слово. – Приезжай, – повторил он.
До Изи наконец-то дошло, и он быстро произнёс:
– Да, конечно, сразу после работы.
Женька был уже пьян, но всё равно выпил с Изей, не расставаясь с гитарой, которая обычно спокойно висела над его кроватью, и, коротко обрисовав ситуацию, тоскливо запел:
Всю ночь за стеной ворковала гитара,
Сосед-прощелыга крутил юбилей,
А два понятых, словно два санитара,
А два понятых, словно два санитара,
Зевая, томились у черных дверей.
Он пел о щелкунчике, простофиле, ввязавшемся в чужое похмелье, о двух королевах, рядом сидевших, бездарно куривших и коривших себя за небрежный кивок на вокзале, и второпях не сказанное слово.
– Я плевать на них хотел! Мною командовать они не будут! Я сво-бо-ден! Да, да! Сво-бо-ден! – вопил Женька, размахивая указательным пальцем и чуть ли не тыча им Изе в лицо. – Нас гнали из страны в страну, как убойное стадо, нас убивали Хмельницкий, Пилсудский и ещё две сотни пидорасов, но ни хрена! Мы никогда не были и не будем рабами!
Он плакал, пил, и вместе с ним Изя тоже плакал и пил, и с каждым новым стаканом обиду вытесняла дикая злость: как, по какому праву ОНИ смеют решать, что и как ему делать, где жить и кем работать?!
Наташа приехала к Женьке очень поздно, встревоженная, что его до сих пор нет на Гайдара, и, зная уже об отказе, спокойно произнесла, убирая стаканы и пустую бутыль:
– Успокойтесь, мальчики, ещё не вечер! Пока петух не прокукарекал три раза, рано петь амен. Не мы первые, не мы и последние. Будем пробиваться. Вплоть до ЦК!
У Женьки пропал запал, он повесил гитару и грустно сказал:
– У нас могут отобрать всё. Всё, кроме внутренней независимости. Мы ещё посмотрим, кто упёртее и непреклоннее, – он закурил сигарету и зло выговорил: «Пусть сперва отсосут молоко у пожилого ёжика в Булонском лесу».
– Эти песни ты сам сочинил? – спросил Изя, восхищённо глядя на Левита, за которым ранее не наблюдал подобных талантов. – Когда успел?
– Нет, – улыбнулся Женька дремучести Парикмахера, – это Галич. Стыдно не знать.
– Могу и не знать. Кто он?
– Поэт, драматург, композитор. Что ещё? Диссидент.
– А… – вспомнил Изя статью в газете о грязном поэте, высланном из страны за сочинение антисоветских пасквилей.
– Могу дать стихи его, – Женька вынул из глубины шкафа самодельно переплетённый сборник машинописных текстов и положил перед Изей на стол. – Просветись.
– Нет, спасибо, в следующий раз, – отшатнулся Изя от крамольного сборника. – Мне пора домой. Шелла волнуется, когда я поздно прихожу.
Женька вызвался проводить его до трамвайной остановки; по дороге Изя по-дружески предостерёг его:
– Лучше бы ты держал дома порножурнальчики. Стихи классно написаны. И о Сталине, и о лагерях. Но нужно ли тебе это? Загремишь ни за что ни про что…
– Не дрейфь, старик. Мир делится на тех, кто безропотно приносит петлю своему палачу, и тех, кто принимает последний бой и бросается с саблей на танки. Я сделал свой выбор, – и, взбудоражив собак, запел на всю улицу во всё горло:
Я выбираю Свободу,
Но не из боя, а в бой.
Я выбираю свободу
Быть просто самим собой.
Изя не рад был, что затеял на улице бесполезный разговор. Оглядываясь по сторонам, с величайшим трудом он перевёл его на нейтральный трёп о бабах, дождался трамвая и, нетерпеливо вскочив в него, облегчённо прокричал из закрывающихся дверей:
– Пока! Хорошо посидели! – и помахал на прощание рукой.
Домой Изя не добрался. На следующей остановке в трамвай вошла Оля Кириленко, которую он не видел лет пять. Изя настолько обрадовался встрече (как, впрочем, и она, как выяснилось, расставшаяся со Славиком год назад), что, увлёкшись разговором, не сошёл на Первой станции, доехал с ней до Красного Креста, проводил до Среднефонтанской, по её приглашению зашёл попить кофе и, добавив к выпитому вину коньяк, пропал до утра.
Алкоголь в больших количествах заменяет снотворное. Легли в кровать и без «вечерней сказки» уснули. Из-за чего тогда, спрашивается, Шелла на другой день, ни слова не говоря, выставила Изю за дверь, заранее приготовив в коридорчике чемодан с тёплыми вещами, понятия не имею.
После давно пережитой истории с Оксаной Изю хоть и тянуло изредка на подвиги, но только в мечтах, после очередных Женькиных рассказов о его восхитительных победах.
«Человек предполагает, а Бог располагает», – философствовал Изя, топчась перед окнами своего дома после вполне заслуженного скандального выдворения за дверь.
Кто мог предвидеть, что Женька, гуляка и любитель авантюр, сперва без охоты уступивший давлению Наташи, вместо того чтобы обрадоваться отказному решению, вдруг заартачится и в нём взыграет оскорблённое чувство собственного достоинства?
А кто мог предугадать, что произойдёт встреча с Ольгой, которую он давно знал и к которой вчера его потянуло? А если бы Шелла не выгнала его? Хотя он сам спровоцировал её, не позвонив утром с работы. Ведь бы мог отбелиться байкой из широкого репертуара Евгения Левита.
Изя поехал к Оле, но, как ни странно, та приняла его без особых восторгов. В отличие от вчерашнего дня, в доме присутствовала десятилетняя дочь, гостившая накануне у бабушки, и Ольга, растерявшись и выпучив глаза, впустила его в квартиру, предварительно приставив палец к губам: «Молчок».
– Я, в общем-то, ненадолго, – буркнул Изя, с сожалением подумав, что если бы вчера он не перепил, то сто процентов добился бы желанной победы.
