Рафаэль Дамиров – Последний герой. Том 3 (страница 8)
Он даже глаза прикрыл на секунду, смакуя вкус солоноватой рыбы, перемешавшийся с терпкой горчинкой разливного пива. Пенка осталась на верхней губе, и он невольно смахнул её рукавом, тут же забыв о своей брезгливости.
Как будто и в нём проснулась память прошлой жизни.
– Ё-моё, а классно ведь! – удивлённо протянул он, с жадностью прикладываясь к кружке снова. – Ничего себе, живой вкус!
Он ещё раз крепко потянул пиво, громко выдохнул и уже более уверенно, не церемонясь, отодрал от судака ещё кусок, торопясь снова запить.
Глаза Шульгина блестели. Похоже, он окончательно вошёл во вкус.
К нашему столику нерешительно подошёл представитель местного колорита – мужичок неопределенного возраста, на вид – где-то между сорока пяти и пенсией. Несмотря на жару, он был в старомодном, поношенном пиджаке, брюках, давно и бессовестно утративших стрелки, и в извечном комплекте кухонных аристократов – «шлёпанцы плюс носки».
На плече уныло висела сумка неопределённой формы – то ли усохший портфель, то ли распухшая барсетка. Потёртая кожа когда-то была дорогой, а теперь грустно свесила куски лакировки, отсвечивая пятнами былой роскоши.
Лицо у этого «колорита» было интеллигентное, с лёгкой еврейской печалью и глазами, словно у спаниеля, которого давно не выпускали гулять. Волнистые, давно нестриженые волосы с проседью усиливали сходство с песиком сей породы. Но не с рыжим аглицким кокером, а с русской разновидностью, в окрасе которой имеется благородная седина.
Черты лица мелкие, измученные многочисленными жизненными бурями. Фигура живая, но хиленькая, я бы сказал даже, местами утонченная.
– Господа! – торжественно начал он, описав в воздухе элегантный жест артиста. – Я дико извиняюсь!.. Не соблаговолите ли вы угостить страждущего сей божественной амброзией?
– Господа в Париже сидят, – хмыкнул я. – Тебе чего? Пива налить?
Вместо прямого ответа «спаниель» неожиданно продекламировал стих:
– О, да ты у нас чтец-декламатор, – усмехнулся я, протягивая ему полную кружку из нашего с Колькой стратегического запаса.
Мы к тому моменту успели ещё раз отстоять очередь и запастись очередной порцией.
– Покорнейше мерси, товарищ-благодетель, – проговорил он с благодарным, коротким и отточенным, как у конферансье, поклоном одной головой и тут же жадно припал к кружке.
Буквально за несколько секунд выдул половину, шумно выдохнул, крякнул с удовольствием и, поставив кружку, жалобно уставился на нашу рыбу.
– Да бери уже, – кивнул я.
Он проворно цапнул вяленого судака и с неожиданным профессионализмом принялся аккуратно его шелушить тонкими, ловкими пальцами.
Я вдруг обратил внимание на его пальцы – аккуратные, ногти чистые и коротко подстриженные, ладони без единой мозоли. Натуральный интеллигент, только давно и крепко потрёпанный алкоголем и жизнью.
– Позвольте представиться! – картинно взмахнул он рукой, едва не снеся со стола кружку. – Савелий Натанович Мехельсон, поэт-идеолог и основоположник неоклассического алкогольного символизма в отечественной поэзии.
– Макс, – пожал я ему руку.
А сам задумался – это когда он такое основал? В 90-х? Или всё-таки ему не так много лет, как кажется, и это какой-нибудь неудавшийся перезрелый КВНщик или как их сейчас называют? Стендапер?
– Коля, – нехотя буркнул мой товарищ, подозрительно принюхиваясь к новому знакомому. Но, почувствовав лишь добротный пивной перегар, а не смрад немытого бича, пересилил себя и сдержанно протянул ладонь в ответ.
– Ха! Поэт… – удивлённо воскликнул Шульгин. – Первый раз с поэтом бухаю.
– Я, молодой человек, между прочим, член СССР! Но не того, который был! А того, который есть….
– Это какого? – в голос спросили мы.
– Союза Свободных Стихотворцев России! – с достоинством отозвался Савелий Натанович, слегка пошатываясь и придерживая кружку обеими руками. Чуть прокашлялся и выдал свой очередной перл:
В этот момент в пивбар ввалилась четвёрка каких-то мутных типов. Впереди шёл здоровый детина с угловатой рожей, знакомой мне, хоть сразу и не вспомнилось, откуда. Да и пофиг.
Но мой взгляд срисовал их по привычке. Тот, что угловатый среди них за главного, сомнений не вызывало: шагал широко, нагло, вразвалочку. Остальные трое ловили каждое его движение, явно прислуживали. На обычных работяг не похожи, интеллигентами и подавно не пахли – эдакие полупокеры в полукедах.
Бесцеремонно расталкивая очередь под недовольный гул народа, наглецы встали прямо к стойке.
– Эля, а ну плесни нам неразбавленного! – рявкнул главарь на дородную продавщицу, увесисто хлопнув ладонью по прилавку.
– Кабан! – театрально всплеснула руками бывалая продавщица в фартуке, завидев мордатого посетителя. – Опять приперся, балбесина? Опять нажретесь, буянить будете, а мне после вас расхлебывать? Я сейчас тревожную кнопку нажму, пусть тебя наряд заберет!
– Ой, да ладно тебе, Эль, не пугай колбасой кота! – Кабан самодовольно ухмыльнулся, тяжело опёрся локтем на прилавок и заговорщически подмигнул. – Не работает у тебя кнопка уже лет десять. Если сильно хочешь, нажми на мою!
– Гы-гы-гы! – дружно заржали его подручные, одобрительно похлопав друг друга по плечу.
– Ой, умора! – с ехидной улыбкой парировала Эля шумно звякнув кружками. – У тебя-то как раз только одна кнопка и есть, да и та давно не рабочая!
Очередь радостно загоготала, мужики закивали, довольные острым словцом. Кабан мгновенно насупился, угрожающе покосился по сторонам, но продавщица уже вошла в роль и наступала дальше:
– Совсем меры не знаешь! Дам по две кружки на каждого, и точка! Больше не проси!
– Совсем обурела, мать? – раздражённо рявкнул Кабан, так хлопнув ладонью по прилавку, что аж пивные кружки подпрыгнули. – Меру я свою чётко знаю! Пока на ногах держусь – пью, упал – значит, хватит!
– Гы-гы-гы! – снова заржали его прихлебатели, явно оценив хозяйский юмор, и начали бодро расталкивать очередь плечами, протискиваясь поближе к кранику.
«Кабан!» – вспыхнуло в голове. Ну точно, это же его «кирпичное» лицо я тогда видел в подъезде, когда он с Венькой-пианистом меня караулил. По наводке Антошеньки Соколова.
Ладно, нет худа без добра. Теперь у меня «Нива» есть – подарок от того самого Антошеньки-бизнесмена. Правда, на себя ещё не оформлял, только там, на поляне, какую-то бумагу начирикали, да пока и не надо. Пусть машина на нем числится – целее буду.
А наш поэт, Савелий Натанович, увидев Кабана, вдруг заметно напрягся, заёрзал на табурете и затравленно заморгал. Торопливо допив остатки пива одним глотком, любитель творческой свободы поспешно поднялся, неловко, но вежливо поклонился нам и с натянутой улыбкой пробормотал:
– Покорнейше благодарю вас, господа-товарищи, но мне ужасно срочно пора. Дела, знаете ли, творческого характера, неотложные. Читатели ждут. Сегодня выступаю перед благодарной публикой в пансионате «Былая юность».
Схватив свою потрёпанную сумку, он, стараясь не привлекать лишнего внимания, двинулся к выходу, нервно оглядываясь через плечо и бросая косые взгляды на шумную шайку во главе с Кабаном. Было ясно – встречаться с ними он категорически не желал и теперь старательно пытался раствориться в толпе.
– Сава! – вдруг громогласно воскликнул Кабан, заметив нашего собутыльника, пытающегося скрыться из виду. – Да это ж ты, родной мой! Вот так встреча! Ну-ка, иди сюда, пудель седовласый, выпьем по старой дружбе!
– Извини, Кабанчик, – с жалкой улыбкой пробормотал Мехельсон, нервно теребя сумку. – Жена только что звонила, срочно домой зовёт, сам понимаешь… Она у меня у-ух!
Он попытался юркнуть к двери, но Кабан грохнул кулаком по прилавку:
– Не п*зди, Сава! Нет у тебя никакой жены и никогда не было. А ну, приведите его сюда! – властно распорядился он, повернувшись к подручным.
Те мгновенно рванулись к поэту, но у Савелия Натановича вдруг откуда-то проснулась молодецкая прыть: в три прыжка он преодолел расстояние до двери, рывком распахнул её и выскочил на улицу. Двое из шайки метнулись за ним, дверь осталась открытой.
Через несколько секунд с улицы донёсся отчаянный вопль:
– Граждане! Люди добрые, помогите! Хулиганы же грабят! Денег честного человека лишают! – истошно и трагически вопил Савелий Натанович, явно оказавшись в руках преследователей.
– Ты что делаешь? – спросил я Шульгина, когда тот вытащил телефон и начал что-то там набирать.
– В смысле «что»? – удивился он. – Человеку помощь нужна, не слышишь разве? – Он кивнул в сторону распахнутой двери, откуда надрывался голос поэта: «Пустите, ироды! Пустите!». – В дежурку звоню, пусть пришлют наряд ППС, пускай разбираются.
– Стоп, стоп! Какой ещё наряд ППС? Ты что, не мент, что ли? Аллё, гараж!
Он словно опомнился, смущённо убрал телефон и потянулся в карман за удостоверением.
– Ну да… Точно. Сейчас сами разберёмся тогда.
– Убери ксиву! – резко остановил его я. – Ты вообще соображаешь, как с пьяным быдлом разбираться надо? Это во-первых… А во-вторых, никогда не свети ксивой на пьянке, если можешь разобраться без нее.