Рафаэль Дамиров – Оперативник с ИИ. Том 3 (страница 2)

Лезвие соскользнуло с плоского ударопрочного стекла.

Второй удар. Третий. Стекло не поддавалось, а вот руки страшно гудели. Сука!

Тогда я развернул топор и ударил обухом.

Есть. Пошла трещина. Ещё раз… Ещё… Стекло покрылось сеткой.

Ну же! Я приложил окно обухом изо всех сил. Иллюминатор сдался. Фрагменты вывалились наружу, в мутную зеленую жижу.

Внутрь хлынул влажный болотный воздух.

— Быстро! — крикнул я.

И снова подхватил Ингу.

— Мы не успеем! — сказала Иби. — Самолёт погружается быстрее!

— Успеем!

Жижа уже добралась до уровня пола.

Самолёт накренился ещё сильнее. Он продолжал уходить вниз, медленно, но неумолимо. Пол уже был под углом, жижа вот-вот готова была политься внутрь через разбитый иллюминатор. Я подхватил Ингу на руки и попытался протиснуть её в узкое отверстие.

Окно оказалось слишком маленькое.

Я толкал её вперёд, упирался плечом, чувствовал, как металл режет ладони.

— Давай, давай…

И тут в проёме показались чьи-то руки.

Сухие, жилистые, с тёмной, обветренной, как кора дерева, кожей.

— Шибче, шибче толкай, — прохрипел пожилой голос снаружи. — Поторопись, сынок, утянет ить тебя трясина.

Бородатый старик, крепкий, как пень столетней лиственницы, стоял на нашем крыле и заглядывал внутрь салона.

Я подал ему Ингу. Он подхватил её, вытянул наружу.

Несмотря на седую бороду, возраст и невысокий рост, силы в нём оказалось предостаточно. Да и Инга за то время, что лежала без всякого движения, сильно похудела. Лёгкая стала.

— Есть! — услышал я.

Теперь моя очередь. Я рванулся к иллюминатору. Просунул голову, но плечи застряли.

Ах ты! Почему-то мне казалось, что пролезу. На адреналине картинка искажается — тело кажется меньше, сильнее, быстрее.

Попробовал еще. Но нет. Черта с два! Бесполезно. Плечи не проходили.

— Иби! Нужно разбить лобовое стекло! — выкрикнул я.

— Нет, Егор. Оно рассчитано на столкновение с птицами на высокой скорости. Даже удар автомобиля выдержит. Это бесполезно.

Самолёт снова качнуло. Жижа поднялась выше и полезла через край проема, закапала в салон.

Я рванул к двери. Бух-бух — долбил по ней топором.

— Я пытаюсь открыть! — нервно говорила Иби. — Пытаюсь подключиться к системе, но не получается. Электроника повреждена.

Её голос звучал испуганно. Она старалась меня подбодрить, но каждое слово только подчёркивало — всё плохо, и ничего с этим не поделать.

Я же не останавливался.

Ударил по креплениям двери. По шарнирам.

Топором рубанул по какому-то жгуту проводов. Искры брызнули в лицо, запахло палёной изоляцией. Что-то зашипело — возможно, гидравлика, я не знал точно.

Дверь дёрнулась. Пошла.

— Есть! — выкрикнул я.

— Толкай! — донёсся голос снаружи. — Толкай, тебе говорю!

Руки деда вцепились в край двери. Он стоял уже по пояс в болоте, но держался, как вкопанный. Как ему это вообще удавалось и надолго ли, я предпочитал пока не думать.

Дверь опускалась вниз, превращаясь в импровизированный трап.

Я толкал изнутри. Старик тянул снаружи.

Самолёт под нами продолжал медленно погружаться в трясину.

Дед, как оказалось, был не один, рядом крутился ещё какой-то пацан лет двенадцати. В болото он не лез — боялся. Стоял на краю, прыгал с кочки на кочку, знал, где земля под ногами твёрже.

Я протиснулся через образовавшийся проём двери и плюхнулся в болотную жижу. Ушёл почти по грудь. Старик же стоял по пояс и не проваливался. Как он держал равновесие, я не понял. Видимо, ступал только по каким-то ведомым ему местам, подводным кочкам, которые обычному человеку не видны.

Он схватил меня за ворот и резко дёрнул.

— Куда ж ты, малахольный, в самую трясину-то прыгаешь? Вон, к берегу давай, к берегу!

Я закашлялся, хлебнул мерзкой болотной воды, тут же, отплёвываясь, спотыкаясь, выбрался на более твёрдую землю. Упал на твердь, в травку, отдышался.

Позади самолёт, пуская пузыри, медленно уходил в болото. Одно крыло уже утонуло. Корпус чуть повернулся, вот и второе крыло поднялось вверх, будто вытянутая рука, словно он просил помощи.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Да на здоровье, — буркнул дед.

Я, наконец, разглядел наших спасителей внимательнее.

Дед — в самотканной льняной косоворотке, подпоясанной верёвкой, в безразмерных льняных штанах. Пацан — в длинной рубахе почти до пят, подпоясанной ремешком. Картина была такая, будто я шагнул эдак примерно в позапрошлый век.

И на минуту в голове зажглось: а что если это правда так?

— Скажи, отец… А год-то сейчас какой? — спросил я, подозревая неладное.

— Известно какой, — усмехнулся старик. — Какой вчерась был, такой и нонче.

Ответ, конечно, исчерпывающий.

Я решил зайти с другой стороны.

— А кто в России самый главный, отец?

— Бог самый главный. И не токмо в России-матушке, а во всём мирУ, — перекрестился дед.

Перекрестился ещё так странно. Не тремя пальцами, а двумя перстами.

— Это староверы, — сказала Иби.

— Какие ещё староверы? — мысленно спросил я.

Иби коротко объяснила мне про потомков отшельников — ещё тех, что не приняли реформу Никона. Тогда их преследовали, ну а теперь — теперь они жили по укладу своих предков, стараясь с современным государством не связываться и надеясь, что и оно за это оставит их в покое.

— А, вот оно что… — пробормотал я.

И всё-таки продолжал ещё озираться, ища подтверждение, что почти уже канувший в пучину самолет — не единственная примета современности. Тут я заметил на запястье старика часы. Электронные. Из девяностых, конечно, а вовсе не смарт, но всё же вполне современные.

Я усмехнулся.