Раф Гази – Аркан Кун. Возвращение Чингиз-хана (страница 6)

– Так вы – историк? – переспросил г-н Сафа.

– Таки да. Еще и археолог. В некотором роде. Это неправильное мнение, что в Европе готовят лишь узких специалистов.

– И на раскопках бывали?

– Не довелось. В Париже на моем факультете изучали только доколумбийскую археологию, – констатировала Марьям и перевела тему разговора на творчество Босха: – Обратите внимание на это полотно, на центральный фрагмент триптиха, где Творец представляет изумленному Адаму восхитительные прелести Евы. В средние века на половое совокупление смотрели, как на доказательство утери человеком его ангельской сущности. Но, на мой кощунственный взгляд, художник, прикрываясь библейскими сюжетами, воспевал сладострастие.

– То есть, вы хотите сказать, что Босх был тайным эротоманом? Как и…

– Как и… кто? Продолжайте! Что же вы замолчали?

– Как и многие другие художники, работающие с обнаженными натурщицами, – спокойно окончил фразу г-н Сафа после некоторой паузы.

– На сей счет существует множество различных гипотез и догадок. Но по сути вы, наверное, правы. Тема эротики, как я думаю, была не чужда Босху.

Г-н Сафа подошел к левой створке триптиха, где некий аббат, облаченный в розоватое одеяние, держал за руку обнаженную девушку с рыжими волосами, видимо, наставляя на путь истинный падшую грешницу.

Неужели Босху удалось оживить г-на Сафу?

5

– Привет, Марьюша! – раздался вдруг чей-то звонкий, почти ребячий голосок.

Так – «Марьюша» – ее называли только два человека: отвергнутый Метуталь и Эсфирь, ее давняя, если так можно выразиться, деловая подруга.

Марьям обернулась и увидела – да, это была она, ослепительная и неотразимая Эсфирь.

– Привет, привет! Вся местная богема пришла на выставку Босха.

– Да уж, нужно поторопиться – завтра выставка закрывается. Вот репортаж об «отце сюрреализма» хочу написать. Кстати, ты ведь хорошо знакома с его творчеством. Почему этот триптих называется «Сад земных наслаждений»? Не могла бы ты дать мне интервью? – попросила журналистка, беззастенчиво при этом осматривая спутника Марьям.

– Извини, я чуточку занята. Видишь, экскурсию провожу.

– Ничего, ничего, – сказал г-н Сафа. – я могу пока и один тут походить, а вы побеседуйте.

– Спасибо, вы очень любезны. Я – Эсфирь, редактор альманаха «Жизнь искусства», – общительная журналистка первой подала маленькую изящную ручку г-ну Сафе, не дожидаясь, пока ее представят.

В ответ галантный кавалер на мгновение задержал хрупкую девичью ладонь в своей руке, пристально вглядываясь в бездну ее больших голубых глаз. А Марьям между тем быстренько подхватила подругу под локоток:

– Хорошо, г-н Сафа, вы пока прогуляйтесь. А мы пошепчемся немного вон там в углу, на том диванчике.

– Не скучайте, мы скоро вернемся, – кокетливо улыбнулась новому знакомому Эсфирь и, как бы в шутку, послала ему воздушный поцелуй.

Г-н Сафа проводил подружек долгим сосредоточенным взглядом. Устроившись на мягком кожаном диване, освещенном холодным светом серо-стального абажура, Эсфирь, забыв про интервью, сразу бросилась с места в карьер:

– А что это за «папика» ты подцепила, ну-ка, колись, подруга.

– Никакой это не «папик». Это просто клиент. Меня попросили, я его по театрам и музеям вожу, – холодно ответила Марьям.

– За деньги?

– «Естестенно».

– Богатый? – облизнула свои влажные губы представительница одной из древнейших профессий.

– Сказочно.

– Повезло тебе, подруга, – завистливо вздохнула Эсфирь.

– Тьфу, тьфу, как бы не сглазить.

– Он кто – бизнесмен, банкир?

– Мне кажется… только об этом никому, – перешла на заговорщический шепот Марьям, подвигаясь поближе к уху подруги, – Мне кажется, он мафиози.

– Да ладно! Вроде непохож, – тоже перешла на шепот Эсфирь.

– Более того, – продолжила Марьям, – я думаю, что он сейчас сидит в тюрьме, но раз в неделю его вывозят на прогулку.

– Это же невозможно! – тряхнула своими кудряшками Эсфирь.

– За большие деньги возможно все.

– Это ты точно знаешь или это только так, твои домыслы?

– Догадываюсь. Посуди сама. На встречу всегда приходит в одной и той же голубой рубашке. Его привозят и увозят на белом «Bentley» в одно и то же время. Выставки, музеи, театры – это лишь для отвода глаз, это лишь повод. Он людные места любит, мы с ним и в общественном транспорте катались, и в торговых центрах были – везде на людей пялится, словно с другой планеты прилетел.

– Может, он в одиночной камере сидит? – стала заражаться дедуктивным азартом своей приятельницы Эсфирь.

– Возможно. И мне кажется, пялится он в основном на баб. Знаешь, как он на буфетчицу в театре смотрел! Просто проглотить был готов. А она вся такая махонькая, аккуратная, со стоящими грудями. Очень аппетитная.

– Но если он такой богатый мафиози, как ты говоришь, ему девок что ли не подгонят! Да целый вагон. Любой формы и цвета. Что-то тут не клеится, подруга.

– Видишь ли, я думаю, его только определенный типаж интересует. Он все время что-то высматривает, как будто кого-то ищет.

– Уж не маньяк ли?

– Не знаю даже.

– Ну ты попала, подруга. Смотри, осторожней.

– Мне-то бояться нечего. Я не в его вкусе.

– В первый раз от тебя такое слышу. Стареешь, мать!

– Возможно. Но скорее всего, я по габаритам не прохожу. А вот ты поберегись, дорогая. Ведь та буфетчица из театра на тебя была похожа. Такая же миниатюрная, такая же рыжая, с такими же голубыми глазенками. Вот ты не заметила, а он тебя так же, как и ее, всю пробуравил своим гипнотическим взглядом.

– Ой, напугала… Все я заметила, и взгляд, и буравчик. А ты, может, просто боишься, что я отобью его у тебя. Вот и нагородила тут с три короба.

– Смотри, подруга, я предупредила.

– Ладно, иди уж, заждался тебя твой кавалер.

Часть четвертая

1

Каган Кыят был немногословен и сух, особенно с посторонними. С более близкими людьми иногда шутил. Хотя в юности мог часами рассуждать на разные отвлеченные темы. Но зрелость  приучила к сдержанности. Любая мысль –  лжива, а мысль изреченная –  лжива вдвойне. Если человек не может отключить свой мозг, который всегда производит какие-то мысли, то нужно иногда отключать хотя бы свой рот и поменьше болтать.

Кыят был совершенно закрыт и непроницаем для внешнего мира, его абсолютно не волновало то, что происходило вне Аркан Куна.  Философема Канта   "Ding an Sich" (Вещь в себе) была вполне применима и  к "Modus vivendi" (Образу жизни) Кыята.

Поэтому его неожиданное решение – "срочно летим  в Сибирь" – показалось очень странным.  Это была реакция на весьма незначительные события, которые происходили где-то у черта на куличках, аж боле чем в 2000 км от Аркан Куна.

– В шахматы сегодня играть не будем, – объявил Каган Кыят, встречая Сафу в гостевой веранде.

Каган куда-то очень спешил. Куда? В небольшой сибирский городок. Зачем?

Некие негодяи из местной военизированной охраны  заманили несколько смазливых старшеклассниц и забавлялись с ними в своем офисе всю ночь до утра. И до этого никому не было дела. Дескать, девочки пришли в офис по собственному желанию. Кто-то из депутатов даже вступился за охранников, дескать, полезным, политически важным делом занимаются – способствуют повышению рождаемости в стране…

Дело приобрело широкий резонанс. Весть о об этом разнеслась благодаря интернету по всем российским городам и весям. В общем-то, вполне банальная для нашего мутного времени история, которая могла произойти и происходит в любой точке планеты.

Почему же она так взволновала, можно даже сказать, привела в бешенство Кагана?  Он ведь обычно вообще никак не реагировал на события, происходящие за пределами Аркан Куна.

Трудно понять.

Логика таких поступков и таких нервных импульсов  часто не поддавалась объяснению. Кое-кто видел в них типичные "социопатические признаки" и даже отклонения от нормы. Но кто и когда установил эти нормы? Вся антропологическая наука и психиатрическая практика  основана на наблюдениях за обычными людьми. Однако  жизнедеятельность  их организма резко отличалась от психических реакций Кыята – потомка Чингиз-хана.

Можно привести немало свидетельств, которые очень хорошо показывают, что психические реакции неординарных личностей непохожи на обычные, но схожи между собой.  К примеру, возьмём боле чем 100-летней давности случай, когда поведение двух разноязычных классиков литературы той эпохи – Гаяза Исхаки и Алекандра Куприна – было совершенно идентичным. Когда литературный цензор зарубил их не слишком верноподданнические сочинения, оба писателя схватились за пистолеты. Они готовы были мчаться  в Санкт-Петербург, в комитет императорской цензуры и расстрелять там не в меру ретивых царских служак. От этого рискованного мероприятия будущих классиков насилу удержали их друзья.