Radoria Kodneus – Почта для потерянных вещей (страница 4)

Он не подписывал. Не ставил дату. Он просто нарисовал то, что чувствовал в этот момент: холод, пронизанный хрупким, но упрямым светом, и точку отсчёта внутри.

Когда он закончил, он откинулся на стуле. Рука болела, будто он таскал камни. Он посмотрел на рисунок. Это не было произведением искусства. Это была картография его души в данный момент. Честная и потому – живая.

Что теперь? Правила, казалось, диктовались сами собой. Будка дала – нужно отдать. Не тетрадь. Ответ.

Он аккуратно вырвал лист из тетради. Сложил его пополам, потом ещё раз. Получился плотный прямоугольник. Он взял его и вышел из комнаты.

Уже смеркалось. Фонари на улице зажглись, отбрасывая на снег жёлтые, расплывчатые круги. Он шёл к будке, уже не скрываясь, с твёрдым шагом. Подошёл, засунул руку в ящик. Он был пуст. Значит, тетрадь была предназначена именно ему.

Он положил свой сложенный рисунок внутрь, прямо на деревянную полочку.

– Вот, – прошептал он. – Мой ответ. Я не знаю, кому. Может, тебе. Может, ей. Может, самому себе. Я больше ничего не могу.

Он вынул руку и постоял ещё мгновение, глядя на щель, в которую только что исчезло его чувство. Ничего не произошло. Никакого волшебного света, никакого стука. Только снег начал снова тихо падать, крупными, неторопливыми хлопьями, засыпая его следы.

Лёва повернулся и пошёл домой. На душе было странно. Не легче. Но появилось что-то вроде… определённости. Он сделал шаг. Куда – не знал. Но шаг.

Вернувшись в комнату, он сел за стол и открыл тетрадь на том самом первом рисунке с призрачным крестом. Он взял ластик-клячку, тот самый мягкий, который бережно поднимает графит с бумаги, не травмируя её. И начал медленно, миллиметр за миллиметром, убирать остатки того креста. Не потому, что хотел стереть прошлое. А потому, что хотел вернуть прошлому право быть видимым. Целиком. Со всеми его ошибками и красотами.

Работа была кропотливой, почти медитативной. Он делал её так, как делал когда-то реставрацию, – с бесконечным терпением и уважением к материалу.

А в синей будке на перроне, в темноте ящика, его рисунок лежал один. Он был голосом, криком в пустоту. И пустота, как оказалось, умела отвечать. Просто ответу требовалось время – ровно до рассвета.

Глава 4. Курьер принимает вызов

Ту ночь Лёва почти не спал. После долгой, кропотливой работы ластиком, когда последние следы креста растворились в крошевах графитовой пыли, он сидел и смотрел на очищенный рисунок. Черепичные крыши Праги снова дышали спокойной геометрией, игрой света и тени. Они были прекрасны. И они были чужими. Как фотография из жизни другого человека.

Он ждал. Чего – сам не знал. Что будка стукнет в ответ? Что рисунок материализуется обратно на столе с какой-нибудь насмешливой надписью? Но в комнате стояла привычная, давящая тишина, нарушаемая только редкими скрипами стареющего дома. Под утро, когда за окном посветлело до состояния свинцового стекла, он, наконец, рухнул на кровать в одежде и провалился в тяжёлый, безсновидный сон.

Его разбудил стук в дверь. Негромкий, но настойчивый.

– Кто?

– Кофе, – донёсся из-за двери низкий голос Агафьи Степановны.

Лёва, спутанный сном, открыл. На пороге стояла хозяйка, держа в руках не чашку, а целый эмалированный чайник с дымящимся содержимым и грубую глиняную кружку на блюдце.

– На, – коротко сказала она, просунув ему этот набор в руки. – Выглядишь как после драки с духом печки.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и зашуршала вниз по лестнице.

Лёва поставил чайник на стол, сел и налил себе кофе. Напиток был крепким, горьким, без сахара, но с какой-то пряной, древесной ноткой – кардамоном, что ли? Он обжигал губы, но странным образом прояснял сознание. Он пил и смотрел на тетрадь, на варежку, на свой вчерашний рисунок, лежащий отдельно. Мир не перевернулся. Всё было на своих местах. Может, и правда – игра воображения, цепь совпадений? Может, тетрадь кто-то выловил из пруда и годами хранил, а потом, узнав, что он здесь, подбросил? Бред. Но не более бредовый, чем альтернатива.

Кофе допит, нужно было двигаться. Сидеть в четырёх стенах с призраками было невыносимо. Он оделся, вышел. Утро было морозным и ясным, снег сверкал под низким солнцем, слепил глаза. Он не хотел идти к будке. Совсем. Но ноги, предательски, понесли его туда сами, будто на невидимом поводке.

Он шёл медленно, растягивая момент. Подойдя, несколько секунд просто смотрел на синий ящик. Щель была тёмной. Ничего не торчало. Облегчение, смешанное с глупым разочарованием, толкнуло его вперёд. Он заглянул.

В ящике что-то было.

Не его рисунок. Чужой предмет.

Лёва замер, чувствуя, как холодный комок подступает к горлу. Он не хотел этого. Он не просил продолжения.

Но рука уже тянулась внутрь. На ощупь это было твёрдое, холодное, с элементами ткани. Он вытащил.

Кукла.

Старая, целлулоидная кукла-пупс, в когда-то нарядном, а теперь потёртом и выцветшем платьице в розовый горошек. У неё была странная причёска – жёлтые, жёсткие волосы, собранные в нетугие хвостики. Лицо с наивной, фабричной улыбкой. И один глаз.

Правый глаз был на месте – голубой, стеклянный, с чёрным зрачком, смотрящим в вечность с глуповатым восторгом. Левой глазницы не было вовсе. На её месте зияло неровное, чуть запавшее отверстие, обнажающее пустоту внутри головы. Края дыры были не острыми, а словно оплавленными, как будто глаз не выпал, а… испарился.

К кукле была привязана та же бечёвка с запиской. Но почерк здесь был другим – не детским и не угловатым, как на варежке, а аккуратным, почти каллиграфическим, женским. И слова были другие: «Она видела то, чего я не могу забыть. Помоги ей не видеть».

И ниже, через строку, адрес, выведенный уже иначе, простыми печатными буквами: «Ул. Вокзальная, 3. Для Алёнки».

Лёва стоял, держа в руках это кривое, одноглазое существо, и в нём закипала ярость. Чистая, беспримесная злость.

– Нет, – прошипел он, обращаясь к будке. – Нет, нет и нет. Я не буду. Ты что, не понимаешь? Я не социальный работник! Я не психолог! Я не… не связной между вашими душевными ранами!

Он потряс куклой в воздухе, будто пытаясь стряхнуть с неё это поручение.

– Я положил тебе свой рисунок! Это был ответ! Закрыто! Конец истории!

Будка молчала. Она просто стояла, безразличная к его вспышке. Солнце играло в инее на её крыше. Где-то на станции прозвенел колокол, извещая о подходе редкой утренней электрички. Мир жил своей жизнью, а он стоял здесь, с обезумевшей куклой в руках, и кричал на кусок дерева.

Ярость выдохлась так же быстро, как и возникла, оставив после себя тяжёлую, свинцовую усталость. Он опустил руку. Кукла безвольно болталась, её единственный глаз смотрел куда-то в сторону рельсов.

«Ул. Вокзальная, 3. Для Алёнки».

Это было в двух шагах. Буквально соседний дом. Он не мог проигнорировать. Не из-за будки. Из-за адреса, который теперь висел в его сознании, как заноза. «Для Алёнки». Девочка. Ей нужна эта кукла? Или нужно, чтобы она «не видела»?

Лёва глубоко вздохнул, сунул куклу в глубокий карман куртки, где та издала лёгкий, сухой стук целлулоида о ткань, и пошёл. Не домой. К соседнему дому.

Дом №3 был таким же, как и все, но с одним отличием: на крыльце, несмотря на мороз, сидела девочка. Лет семи-восьми. Она была закутана в огромный, не по размеру, ватный платок, из которого выглядывало только бледное личико с огромными серыми, совершенно бездонными глазами. Она не играла, не двигалась. Просто сидела на верхней ступеньке и смотрела на улицу. Взгляд её был не рассеянным, а очень сосредоточенным, но устремлённым не на предметы, а как будто сквозь них, куда-то вдаль, за горизонт.

Лёва замедлил шаг. Он чувствовал себя незваным гостем, нарушителем чужого покоя. Девочка повернула голову и уставилась на него. Её взгляд был на удивление взрослым, оценивающим. Не испуганным, не любопытным. Констатирующим: вот идёт человек.

– Привет, – неуверенно сказал Лёва, останавливаясь у калитки. – Ты… Алёнка?

Девочка кивнула, один раз, медленно.

– Меня… мне дали кое-что для тебя, – он был ужасно неуклюж.

В этот момент дверь дома открылась, и на пороге появилась женщина. Та самая, чьим почерком, как теперь понял Лёва, была написана записка. Хрупкая, с лицом, на котором усталость легла раньше, чем должны были появиться первые морщины. Она взглянула на Лёву с немым вопросом, потом на дочь.

– Алёна, иди внутрь, замёрзнешь.

Девочка не шелохнулась. Она смотрела теперь на карман Лёвиной куртки, будто чувствовала, что там.

– Я… извините, – начал Лёва, обращаясь к женщине. – Меня зовут Лёва. Я живу там, – он мотнул головой в сторону дома Агафьи Степановны. – И мне… попала в руки вещь. Кажется, для вашей дочери.

Женщина – Вера – нахмурилась.

– Какая вещь? Мы ничего не теряли.

Лёва вытащил куклу. В свете дня она выглядела ещё более жалкой и пугающей со своей пустой глазницей. У Веры перехватило дыхание. Она сделала шаг вперёд, потом резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.

– Откуда у вас это? – спросила она тихо, и в её голосе прозвучала не тревога, а что-то вроде страха.

– Её… положили в старую почтовую будку, – честно сказал Лёва. – С запиской. «Для Алёнки».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.