Radoria Kodneus – Хранители последнего часа (страница 5)

–1789 год. Штурм Бастилии. Не буквально, конечно, но дух бунта, – быстро сказал Лукас. – Они блокируют путь. Чтобы пройти, нужно не сражаться, а… присоединиться. Показать, что ты на их стороне.

–Как? – спросил Алексей.

–Символом. Цветом знамени. Мейв, у тебя есть синий и красный?

–Всегда, – она достала два баллончика.

–Нарисуй на стене впереди нечто, что соединит белый королевский цвет с красным и синим парижан. Быстро!

Мейв, не раздумывая, бросилась вперёд, к границе призрачной сцены. Она чувствовала ледяной холод, исходящий от эхо, видела искажённые, беззвучно кричащие лица. Она распылила краску на камень – не картину, а абстрактное смешение белого, синего и красного, ставшее вдруг узнаваемым триколором.

Призраки замерли. Потом, медленно, словно успокаиваясь, начали расступаться, пропуская их сквозь сцену бунта. Запах дыма исчез.

Так они и шли. Лукас расшифровывал ловушки: вот эпоха Наполеона – нужно идти чётким, строевым шагом, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на призраков в треуголках. Вот Первая мировая – в воздухе висели призрачные звуки разрывов; Лукас велел им двигаться перебежками от укрытия к укрытию, коими служили настоящие каменные колонны. Вот Вторая мировая – тьма, шепот; нужно было идти, держась за стену, как потайной тропой Сопротивления.

Алексей фиксировал закономерности, пытаясь вывести алгоритм изменения пространства. Мейв помогала, создавая нужные визуальные сигналы, которые успокаивали или перенаправляли эхо. Они были странным трио: циник-историк, логик-программист и художник-эмпат. Но это работало.

В одном из залов их ждала настоящая ловушка. Пол под ногами внезапно начал осыпаться, превращаясь в яму, на дне которой шевелились тени Хронофагов настоящих, а не эхо. Каменные глыбы с потолка поползли вниз, угрожая раздавить.

– Паника 1897 года, обвал в катакомбах! – крикнул Лукас. – Нужно не бежать, а найти точку опоры! Самую старую кость в этой стене!

Но стена была в десяти метрах, через зияющую яму. Глыбы падали всё ближе. Мейв увидела, как одна из них направляется прямиком на Лукаса, который, уставившись на стену, не замечал опасности.

Она не думала. Она действовала. Рванулась вперёд, оттолкнула его в сторону так, что он кубарем покатился по каменной пыли. Глыба рухнула на то место, где он стоял секунду назад, разбившись с оглушительным грохотом.

Лукас поднялся, отряхиваясь. Он посмотрел на Мейв не с благодарностью, а с холодным, аналитическим интересом.

–Зачем? – спросил он просто. – Ты меня не знаешь. Я был бесполезен. Сейчас ты рисковала собой.

–Потому что ты – «читающий камни», – отрезала Мейв, ещё дрожа от адреналина. – И без тебя мы здесь сгнием. Теперь вытаскивай нас, книжный червь.

Уголок рта Лукаса дрогнул. Он кивнул, подошёл к краю ямы, присмотрелся к стене напротив.

–Там. Череп с резным крестом на лбу. Священник, XV век. Самая старая «память» в этом зале. Нужно в него попасть.

Алексей, оценив расстояние, достал из рюкзака альпинистскую верёвку и карабин (он, как выяснилось, был готов ко всему). Сделал петлю, несколько раз раскрутил и метким броском набросил её на выступающий камень рядом с черепом. Проверил натяжение.

–Кто первый?

Первой пошла Мейв. Потом Алексей. Лукас колебался секунду, глядя на ненадёжную переправу и на яму внизу. Потом пересилил себя и перебрался. В момент, когда он коснулся стены и приложил ладонь к старому черепу, осыпание прекратилось. Яма заполнилась призрачным камнем, и перед ними открылся проход, ведущий вверх.

Через несколько минут они выбрались через аварийный люк на тихую, застывшую парижскую улицу. Ночной воздух показался им сладким и лёгким после подземной давильни.

Лукас, всё ещё сжимая в руке каменный маятник, смотрел на них. Его отчуждённость дала трещину.

–Вы… эффективны, – признал он неохотно. – Куда дальше?

–Рим, – сказал Алексей, сверяясь с часами. Новые образы уже формировались: колокольный звон, шестерёнки, запах старого дерева. – Там следующий. Тот, кто понимает механику.

Лукас кивнул, сунул маятник в карман.

–Тогда нам нужен транспорт быстрее поезда. Я знаю, где на соседнем аэродроме застыл частный самолёт. Пилота, думаю, можно… уговорить поделиться местом.

Он сделал шаг, чтобы вести их, и в этот момент его взгляд упал на стену здания, где чьей-то застывшей рукой было нацарапано в свежей штукатурке несколько цифр и букв. Не граффити. Скорее, след от отчаянного когтя. Лукас замер.

– Что это? – спросила Мейв.

–Координаты, – тихо сказал Лукас. – Но не места. Даты. И… пометка. «C.R.O.U. Искал здесь. Не нашел. Продолжает искать.»

Он посмотрел на них, и в его глазах впервые появилось что-то, кроме усталости и цинизма. Появился страх.

–Мы не первые, кто ищет артефакты. Кто-то был здесь до нас. И он не Хранитель. Он… охотник.

Глава 5. Сердце часовщика

Рим пах не макаронами и кофе, а пылью и холодным камнем. Город, который привык дышать историей, теперь только показывал её, как застывшую в крике гримасу. Они прилетели на легкомоторном самолете, который Лукас, к удивлению Мейв и Алексея, смог поднять в воздух, используя примитивную механику и длинный список ругательств на трех языках. Теперь они стояли на вершине холма Яникул, откуда открывался вид на застывший Ватикан, на немое полотно куполов и крыш, окрашенное в янтарные тона вечного заката.

Часы вели их не к Колизею и не к Форуму, а вниз, в лабиринт узких улочек Трастевере, к мастерской, вывеска над которой гласила: «Орест Кальво. Реставрация часов и сложных механизмов».

Окно было темным. Дверь – закрытой, но не запертой. Внутри пахло маслом, металлом и старым деревом. Полки ломились от хронометров, часов с кукушкой, карманных часов в футлярах. Все они, конечно, остановились. В центре комнаты, под лампой с зеленым абажуром, за рабочим столом, покрытым тонким слоем неподвижной пыли, сидела девушка.

Она не обернулась на их приход. Она сидела, сгорбившись, уставившись на старый портрет в рамке, стоявший среди инструментов. На портрете – улыбающийся седовласый мужчина с добрыми, умными глазами, очень похожий на нее. На груди у него, приколотая к жилету, мерцала крошечная булавка в форме рубинового сердца. Она пульсировала тем же светом, что и их артефакты.

– София? – осторожно позвала Мейв.

Девушка вздрогнула и медленно повернулась. Ее лицо было бледным, заплаканным, но не от страха. От горя, которое было глубже и старше, чем эта вселенская остановка. Ее руки, тонкие, с длинными пальцами, были покрыты мелкими царапинами и пятнами машинного масла. На запястье у нее светились часы.

– Вы пришли за ним, – сказала она тихо, голосом, в котором не было вопроса. – За его сердцем.

– Мы пришли за тобой, – поправил Алексей, но София только печально улыбнулась.

– Это одно и то же. Он умер год назад. Инфаркт. Этот механизм, – она кивнула на портрет, – последнее, что он сделал. Он говорил, что это сердце бьется в такт с самым честным временем – временем памяти. Он спас его от расплавления, когда ремонтировал старые башенные часы. Оно… согревало его. Теперь оно холодное.

– Оно не холодное, – сказал Лукас, сделав шаг вперед. Его циничное выражение лица смягчилось. Он смотрел не на девушку, а на портрет, на обстановку мастерской. – Оно ждет. Как и ты. Ты знала, что мы придем.

София кивнула, вытирая тыльной стороной ладони щеку.

–Четыре дня назад все часы в мастерской взвыли в унисон и замолкли. Все, кроме этого, – она положила руку на грудь, где под свитером, должно быть, лежал тот самый портрет. – Оно начало биться. Словно хотело вырваться. А потом я услышала голос в голове. Как сквозь сон. Про поломку… про хранителей. Я не хотела никуда идти. Здесь его мир. Здесь все еще пахнет им.

– Мир повсюду сломался, София, – мягко сказала Мейв, подходя ближе. – И чтобы починить его, нам нужны все части. В том числе – эта.

– Я знаю, – вздохнула София. Она поднялась, взяла портрет. Крошечное рубиновое сердце на жилете отца светилось, откликаясь на близость других артефактов. – Но он не отдаст его просто так. Папа… он был человеком правил. Порядка. Чтобы получить ключ, нужно доказать, что понимаешь, как работает система. Он оставил испытание.

– Какое? – спросил Алексей, уже осматриваясь в поисках подсказок.

– Он ремонтировал часы на старой колокольне, там, на площади, – София махнула рукой в сторону окна. – Часы остановились сто лет назад, после удара молнии. Он не успел их запустить. Говорил, что для этого нужны не просто руки, но и… душа. И что ключ от его сердца откроется, когда стрелки тронутся с места.

Это звучало как поэтическая чепуха для Алексея, но Лукас кивнул, как будто понял.

–Ритуал. Восстановление порядка. Логично для часовщика, который верил, что время – это высшая гармония.

Колокольня, невысокая и почерневшая от времени, стояла на крошечной площади, заставленной застывшими столиками кафе. Циферблат был огромным, простым, с римскими цифрами. Механизм находился в небольшой комнатке под крышей, куда вела узкая винтовая лестница. И он был не просто сломан. Он был разобран.

Шестерни, пружины, маятники, грузы – сотни деталей были аккуратно разложены на длинном верстаке, покрытом желтеющими чертежами. На полях чертежей рукой отца Софии были сделаны пометки: «синхронизация с восточным колоколом», «перегрузка маятника при ветре», «замена оси третьей шестерни».