Радий Погодин – Шаг с крыши (страница 11)

— А что вы намерены делать у нас? — спросила Витьку девчонка.

— Поступлю в мушкетеры.

— Вы будете сражаться за короля? — Девчонка засветилась, нос вздернула, словно это она сама придумала стать мушкетером. — Вы слышали, милорд, их светлость будет сражаться за нашего короля.

Англичанин оскалился и захохотал, коротко, словно полаял. Дорогие фламандские кружева на его одежде заколыхались. Он шлепнул Витьку по плечу.

— Чего пихаетесь-то? — сказал Витька.

— Храбрец! — Англичанин еще раз шлепнул Витьку по плечу. — Ай лайк. Красивый зверь. — Он гладил Витькину махайродовую шкуру. Он даже об нее щекой потерся. — Очень вери вел. Ты сам убил?

— Сам, — сказал Витька, отодвигаясь. — Из рогатки.

— Очень похвально. — Англичанин вытащил игральные кости, сдул, как положено игрокам, пыль со стола. — Сыграем. Я хочу этот зверь для коллекции. Мой друг, лорд Манчестертон самый младший, с ума сойдет, когда увидит у меня этот шкура. Я тебя обыграю. Я играю очень вери вел. Ставлю десять пистолей.

— Не затрудняйтесь, — сказал Витька, оттопырив губу. — Я не играю в азартные игры.

— Ставлю пятнадцать пистолей. Такой редкий зверь. Ни разу не видел.

— Сказал, не играю в азартные игры.

— Очень жаль. Во что играют в ваша страна?

— В футбол играют, в волейбол, в хоккей, в баскетбол, в теннис. Гораздо реже — в рюхи.

— Еще?

— И в бильярд играют, и в пинг-понг.

— А еще?

— Еще играют в шахматы, и в шашки, и в домино — в козла.

— И?

— И в карты, — сказал Витька сердито. — А в кости не играют — детская игра.

— Очень жаль. Ты бы мне проиграл по-джентльменски, благородно. А так придется отнимать. — Англичанин вцепился в шкуру, начал ее стаскивать с Витькиных плеч. И, видимо, стащил бы, как Витька ни отбивался, — милорд был жилистый. Но тут Витька заметил медную сковородку, она лежала возле камина. Витька схватил ее и замахнулся.

Англичанин вздрогнул всем сухопарым телом, отпрянул от Витьки, спрятал руки за спиной.

— Неблагородно, — сказал он. — Я ость милорд.

— А в вашей стране, — спросила девчонка Витьку, — разве не нужно сражаться за короля?

— У нас нет короля. У нас людей уважают. И не набрасываются. У нас за такие дела срок могут дать.

— Как это нет короля? — с недоумением спросила девчонка. — А кто же у вас правит? Герцог?

— Народ правит.

— О-о… — рот девчонки стал похож на бублик.

— Как то есть народ? — спросил англичанин.

— Очень просто. Народная власть.

Англичанин долго смотрел на Витьку, соображая, что значат такие его слова, как их расценивать, и вдруг захохотал.

— Народная власть! Самый остроумный шутка за всю мою жизнь. Очень вери вел. — Он придвинулся к Витьке. — Вы юморист. Сыграем благородно, а? — Он опять принялся гладить Витькину махайродовую шкуру. — Ставлю двадцать пистолей. Большие деньги!

Из погреба, размахивая обнаженной шпагой, с недопитой бутылкой выскочил де Гик.

— Убью!

Англичанин отпрянул от Витьки.

— Ты что там жаришь, яичницу или быка? — кричал де Гик.

— Сейчас! Плиту же надо было растопить! Дрова сырые!

— Ну, ты будешь болтаться над своей плитой. Подкинь соломы или табуретку.

— Сейчас. Вам, чтоб поесть, и дом спалить не жалко.

— Молчать, карга! — Де Гик допил содержимое бутылки и ворча стал спускаться в погреб.

Англичанин сидел с безучастным видом. Девчонка тоже вела себя так, словно никаких криков вокруг, никаких оскорблений.

«Да что они тут с ума все посходили или привыкли к такому безобразию? Наверно, задубели», — подумал Витька.

Девчонка с подозрительной заботливостью поправила Витькин воротник, стряхнула с его куртки пыль столетий и с волос тоже. И, заглянув ему в глаза, спросила ласково:

— Если у вас народ правит, так почему же вы не хотите сражаться за свой народ? Может быть, ваш народ правит несправедливо?

Витька побледнел.

— Ты что! Кто тебе сказал, что я не хочу сражаться за свой народ? Ты это брось. За свой народ я до последней капли крови!

Из кухни мелкими шажками выбежала служанка с громадной сковородкой. Англичанин поднялся, вдыхая аромат и жар. С улицы вошел черный гвардеец, повел носом и тоже устремился за служанкой.

— Их светлость будет сражаться за нашего короля, — сказала девчонка. — Хоть и не прочь за свой народ сражаться тоже. Чего-то я не понимаю. Мудрено очень.

— Чего тут понимать, — служанка постучала ногой в дверь погреба. — Господа неразборчивы. Их преданность зависит от монеты. Откуда у народа деньги, если все деньги у королей.

— При чем тут деньги?! — возмутился Витька. — Говорите глупости и не знаете. Вам бы только деньги.

— А вам? — спросила служанка. — Эй, господин де Гик, яичница!

За ее спиной стояли англичанин и черный гвардеец. Вытягивали шеи. На этих шеях дрожали и двигались вверх-вниз взволнованные кадыки.

— Повешу, — шептал англичанин сладким голосом.

— Повешу, — мечтательно вторил ему гвардеец. — Видит бог, повешу. Ему яичница, а нам? — Он почесал уколотое шпагой место.

Дверь погреба отворилась.

— Наконец-то. Волшебный аромат. Давно не ел горячего. Мое почтенье, господа. — Де Гик схватил сковородку и, захохотав, скрылся в погребе. И оттуда, приглушенный железной дверью, донесся его вопль: — И шкварки! За шкварки я прощу любую ведьму и возьму ее себе в святые…

Гвардеец и англичанин наступали на служанку. Они наступали в сапогах из бычьей кожи, в перчатках из кожи оленьей, в сукне и в бархате. При шпагах. Она повизгивала и пятилась.

— Супу! — заорал вдруг Витька свирепым, полным благородства голосом. Грохнул кулаком по столу. — Горохового супу с луком!

— Несу!

Витька расставил ноги, упер руки в столешницу, уселся, как подобает рыцарю и мушкетеру.

Вошла служанка с супом. Суп дымился в миске, распространял вокруг запах жареного лука и грудинки. Витька крякнул, предвкушая удовольствие. Но… англичанин протянул руку к миске. Гвардеец ударил его по руке, и миска оказалась перед слугой божьим.

— Вам не подобает, милорд, хлебать плебейскую еду. У нас такой похлебкой кормят слуг.

— А вам? — краснея и надуваясь, спросил англичанин.

— А я слуга господен, мне можно.

— Вы не имеете права, — сказал Витька, совершенно ошеломленный подобной быстротой действий.

— Имею, имею, — успокоил его гвардеец. — Бог дает человеку одно только право — родиться на свет божий.