Радий Погодин – Дерево всех людей (страница 14)
– Тогда зачем сражаться?
– Чтобы не погибнуть. Жизнь – борьба с самим собой.
– А ветряная мельница?
– Это особый великан, самый страшный. Ветряная мельница – мать машинной цивилизации. Но определению Маркса. Сервантес до этого сам допер в шестнадцатом веке. Машинная цивилизация поработит человеческий разум, заставит наш мозг трудиться лишь над совершенствованием машин. Ветряная мельница истощит землю, прогрызет ее, как червь яблоко. Истощит душу…
– Но зачем он себе Дульсинею придумал?
Брат пожал плечами.
«Дон Кихота» я не сжег. Не сжег Чехова Антона Павловича и Пантагрюэля. «Дон Кихота» я не читаю. Но когда читаю Каштанку или Ваньку Жукова, я вижу блокаду, вижу глаза Горгоны, которые убивают.
И думаю: «Если не сбылась мечта моего друга Степы и мы не построили Библиотеку-Храм, то пока еще не построили и памятника библиотеке. Библиотека еще жива. Отчего же ей было так плохо?»
Мы не нуждались в свете с небес! Долгое время. Древние греки называли такие времена Темными Веками. Но Рыцарь Печального Образа ехал на Росинанте по нашим просторам…
Он едет через наши сердца. Через сердца молодых. Через сердца детей.
Я обращаю свои глаза к книге. Я ставлю ее на полку. Миллионы книг я ставлю на полку. Чтобы сторожить.
Вдруг кто-то великий вырубит электричество. А книгу ведь и со свечкой можно читать.
Гуси-Лебеди
Красивое название. Я несколько раз пытался прилепить его к какому-нибудь своему рассказу. Сочинял для этого прозу с холмистой местностью и озерами для водоплавающих птиц. Мои приятели оказывались прытче – смотрю, у них «Гуси-лебеди» уже в переплете. Да и стеснялся я.
Теперь я названия этого не стесняюсь, потому что речь моя пойдет о сказке.
Сказка! Чудо какое. Без конца и края. И вверх, и в глубину. И вширь, и вдаль…
Иногда пожилые люди присылают мне свои сказки, категорически полагая, что я должен прочитать и похвалить их. На мой отказ отвечают с высокомерной обидой: «Горький читал, а Вы…» В подтексте: Горький – гений, а ты кишка кобылья.
Я не уверен, что Горький читал. Невозможно читать плохие сказки. Можно читать плохие детективы, но плохая сказка – это уже не сказка.
Сказка!
Что это такое? А кто его знает. Особый вид литературы…
Покойный ленинградский профессор Пропп Владимир Яковлевич много знал – особенно о сказке волшебной. Кто хочет заняться, должен прочесть две его основные книги: «Морфология сказки» и «Исторические корни волшебной сказки». Чуть меньше знает о сказке замечательный ленинградский литературовед-фольклорист Владимир Бахтин. Мы с ним земляки – новгородцы. Он мой друг. Я считаю его одним из своих учителей. И горжусь. Он очень умный. И добрый. Кто интересуется, должен прочитать его книжку «От былины до считалки». Сейчас эта книжка лежит на моем столе.
Много знал о сказке Гоголь Николай Васильевич.
А вот Ершов Петр Павлович, наверное, не очень над сказкой задумывался, иначе, оробев, не взялся бы за «Конька-горбунка». «Конек» сделан стихийно, на вдохновении и интуиции.
Меня же на одоление сказки подвигнула Дора Борисовна Колпакова, уникальный редактор детской литературы. Сейчас она издает журнал «Искорка». По мнению ленинградских писателей, это лучший в Союзе детский журнал, хоть и на отвратительной бумаге.
Я всегда пишу трудно – маюсь. Неохота мне и страшно – как будто я боксер, и мне нужно по собственному желанию выходить на ринг, где ждет меня загорелый верзила абсолютной весовой категории. Что же касается сказок, то на ринге уже не верзила, а Змий огнедышащий, трехголовый, бессмертный и беспощадный. К тому же насмешник и хохотун.
Сказки, плохие ли – хорошие, я написал. И наверное, поэтому у меня часто спрашивали: «Что же такое сказка?»
Объяснить толком я не умел и теперь не умею. Но объяснял.
Представьте, говорил я, кирпич. По этому кирпичу некто ударил кувалдой. Что будет? Реализм будет – нормальные кирпичные осколки. И кирпичная пыль. Никакой тайны. Никакого восторга.
Но вот другой некто шарахает по другому кирпичу другой кувалдой. Снова летят осколки. Теперь в виде маленьких, ровненьких кирпичиков. И никакой пыли. Что это? Это научная, как говорится, фантастика. Третий некто завладевает кувалдой и грохает по третьему кирпичу. Осколки брызжут по сторонам. Сверкающие, не кирпичные – изумрудные. Чистой воды. Каждый поболе желудя. Это, конечно, сказка.
Но – парадокс! – несмотря на волшбу, ведовство, чародейство, сказка похожа на икону…
В том смысле, что в сказке, как и в иконе, больше «нельзя» чем «можно». Сказка, прежде всего, канон и запреты. В сказке на яблоне могут расти золотые яблоки, но ни в коем случае не орехи. И не какие-нибудь разноцветные шелковые ленты и одеколоны. Груши в сказке растут на груше. Волшебные на волшебной. А ленты и одеколоны на галантерейном дереве. Принцессы рождаются у королей, пастушки у пастухов.
Можно ли начать сказку так: «У одного булочника родился принц…»?
Сказочные правила гласят – никакой путаницы! Нарушение канона – это сказкоподобие. Это уже другой вид литературы, может быть, даже фантастика.
Очень важное для сказочных жанров правило – а жанров в сказке столько же, сколько и во всей прочей литературе – бесплодие волшебной палочки. Волшебная палочка может все, кроме самовоспроизводства. С помощью одной волшебной палочки нельзя получить их целый пучок. Это кошмар – самовоспроизводство волшебных палочек.
Самовоспроизводство волшебных средств дело утопии или фантастики. Фантастика может тиражировать лампы Аладдина и печати Соломона, чтобы рассмотреть, что из этого получится.
Мы уже имели – всему населению по волшебной лампе. Мы уже были ослеплены этим светом.
Впрочем, у фантастики и у сказки есть общее «нельзя». Нельзя вводить в сюжет личность Бога. Сказка от этого просто-напросто перестанет быть, а фантастика становится стыдной. Именно эта особенность, на мой взгляд, ставит и фантастику, и сказку на ступень «низких жанров», что, впрочем, не делает их ни менее увлекательными, ни менее трудными для сочинения.
Один мой товарищ пожелал заняться критикой с позиции абсолютной честности и нелицеприятности. И набрел он на этом своем крестоносном пути на мою сказку «Маков цвет». И написал критику. Где утверждал горячо, с искренней убежденностью, что мой герой должен был идти учиться красоте не в отдаленные века, когда возникали ремесла и искусства, не в дальние страны, где они возникали, но в древний Новгород к иконописцам – создателям национальной эстетической концепции. Мой добрый критик не понимал одного, что древний изограф писал не иконы, но лики. Лик – даже не портрет с натуры – это подлинное лицо Благодати, некая ее ипостась, способная к диалогу, подаренная Богом изографу за его благочестие и смирение. На икону не смотрят, с ней разговаривают – открывают ей душу.
Чтобы такой лик написать, нужен был не столько талант живописца, сколько безупречная жаркая вера – способность погружаться в ожидание Бога всей душой, но не как в освежающую воду, а как в расщепляющий тебя свет. Христос в такой ситуации становится главной реальностью бытия, и сказка превращается в апокриф. Не сладить и сонму волшебников с Благодатью, даже с ее ликом.
Так что оно такое, сказка – само слово?
С – приставка, означающая – откуда, с чего. В данном случае с устного: казать – говорить. Но казать – это и показывать. Стало быть – с глаза, с показа.
Рассмотрим происхождение слова по наибольшему авторитету, словарю Фасмера. Этимология сложная, уходящая в глубину веков.
В славянских языках: говорить, показывать, доказывать, убеждать, называть. Даже предначертание – наказ. Даже метод – доказательство. В древнеиндийском: появляться, блистать, светить, увидеть. В персидском: учить. В древнеперсидском: учить, наставлять. Погружаясь в глубину времен, этимология подводит нас к азу – началу начал – к истине.
Сказка – рассказ с чего? С аза, с истины, причем самолично виденной.
Для обозначения разговора было другое слово: баять. Отсюда байки, баутки. Отсюда и обаятельный, то есть умеющий очаровывать словом. А сказка – повторюсь – отчет о виденном.
Именно в этом смысле слово сказка употреблялось в русской жизни в старину – отчет о путешествии.
Поскольку путешественники включали в свои отчеты местные легенды, горячечный бред, просто небылицы, суеверия, страхи, нечто увиденное во хмелю и нечто сегодня простое, но по тем временам необъяснимое, то понятие «сказка» постепенно приобретало противоположный истине смысл. Особенно постарались в этом перевороте государевы ревизоры, писавшие «правдивые» отчеты о всякого рода ревизиях, так называемые ревизские сказки.
Истина стала ложью. Правдивое описание увиденного – произведением, основанным на небылицах.
Но! «Сказка – ложь, да в ней намек…» Так что правда в сказках осталась. И как раз та – глубинная – аз. Сказка стала удобной – нетривиальной упаковкой для тривиальной морали.
Тривиальные заветы всегда нуждаются в некой привлекательной оправе, в неком затейливом сундучке. Их много, таких сундучков, пришедших к нам из глубин времени. Именно в этом деле – в фольклоре особенно сведущ мой друг Владимир Бахтин. Но он пока молчит, я не слышу в своей душе его незлобивого брюзжания. Но чувствую – скоро он меня одернет.
И все же вернемся к тривиальной морали.