Радислав Лучинский – Чëрный Выброс: подкритическая реактивность (страница 46)

— Не пронесло, — вздохнул Рэйден.

— Не пронесло. А ты на его месте не сделал бы так же?

— Сделал бы, — кивнул активити и почти помимо воли задумался: а как поступил бы Чернобыльников? Сейчас почему-то казалось, что Тошка не сделал бы. Зона отчуждения, уже почти привычно живущая внутри, вздрогнула под пронизывающим ветром этой горькой и гадкой мысли.

Майор встал с крыльца.

— И ещё одно, Рэй. Если честно, от сэнедовской истории мы, мягко говоря, в восторг не пришли. Хрусталя, конечно, инициировал сбор информации, но и только. Нам до последнего не хотелось вмешивать Светлояр, всё-таки Исса — слишком крепкий орешек. А у нас тут Зоне паршивых тринадцать лет, опыта подобных вмешательств нет вообще никакого. Так что исчезал я в том числе и на поиски кого-нибудь, кому можно этот сигнал бедствия перебросить. Желательно, не теряя совести.

— И чего? — Рэйден спрятал взгляд, чтобы майор не заметил в нём трусливой надежды — Нашли?

— Увы и ах! Не обнаружилось, понимаешь ли, в ближайших к нам пространствах никакого могучего ведомства по спасению чужих станций. А после вчерашней ночи нет смысла и искать!

— Почему, Михаил Константинович?

— Прости, но ты идиотский вопрос задал. Ноосфера же! О гибели Росшанского люди уже считали. И заговорили. В Светлояре, в Аришме, у меня на родине в Сосновом Бору. Мне теперь в рожу наплюют, если я каких-то боженьков из машин искать продолжу. Раньше опасались, сомневались, а теперь это их дело! Если уж мирный инженер… Мне записываться в добровольцы звонят уже. А фанатики твои и раньше в бой рвались, сам знаешь. Так что завязал себя, в узел, Сияющий, мать твою, Благословенный и вперëд! Работать дальше! Как бы гнусно ни было.

— Я постараюсь, — Рэй попытался выдавить из себя, улыбку. Не получилось.

— И я лично дам тебе в морду, Рэйден, если ты хоть раз мяукнешь про осторожность и прочее дерьмо, понял? — майор положил ему руку на плечо и крепко сжал, — Я не шучу.

— Я, понимаю, — торопливо сказал Рэй, — И не буду.

Он понимал, что Михаил Константинович имеет в виду. Попробовал бы кто самого Рэя останавливать и уговаривать! Но от мысли, что неизбежно будут ещё жертвы, леденело внутри.

— Знаешь, что написано в Ленинграде на Марсовом поле? — спросил майор уже совершенно другим голосом — мягко, проникновенно, — На мемориальной плите в честь погибших революционеров?

Рэй со стыдом признался, что не помнит.

— "Не жертвы — герои лежат под этой могилой", — процитировал Михаил Константинович. И добавил совсем тихо, — Самая подлая ложь себе и другим — это путать жертв с героями.

Эти слова Рэйдену даже захотелось немедленно записать в чëрный блокнот, но блокнота у него с собой не было. И вообще, он подозревал, что всей глубины этой фразы пока не понял, и о ней придëтся ещё много думать. Потом. Когда на это будут силы.

— А где все остальные? — спросил он, чтобы сменить тему и не продолжать разговор о героях и жертвах, такой невыносимый сейчас, — Здесь же или в городе?

— Здесь. Только в других домиках. Я ж оперативников в лабораторию вызвал, они вас всех и телепортировали. Быстронейтрëныш, кстати, твой, к тебе просится.

— А… Оксана как?

— Как, как… Плачет, — чекист устало потëр пальцами виски, — Ей, сам понимаешь, тяжелее всех. Не трогай её пока.

Активити опустил голову.

— Бодрее всех, конечно, Сосновский, — продолжал майор, — И Дайичи, у него как у японца иное, чем у нас в Европе понимание смерти. Домой тебе и всем я позвонил, на станцию тоже. Там пока что "аномальщики" из Ленинграда и без вас побудут. Еду принесут где-то через часик. А потом я ещё раз зайду, договорились?

— Ага.

— Ну, будь!

Рэйден печально кивнул. Быть придётся. Не смотря на то, что перспектива не быть кажется сейчас гораздо более привлекательной.

Диск 11, фрагмент 2

Быть пришлось.

Как и обещал Михаил Константинович, принесли еду — вкуснющую гречневую кашу с тушëнкой, явно из каких-то солдатских запасов. После обеда пришёл Сан Саныч Дегтярëв, костровская правая рука, снимать с Рэя показания. Потом было самое трудное — встреча с другими активити и Оксаной. Говорили мало и вяло. Не знали, куда девать глаза и руки. Сэнед вообще молчал, крутя в руках несчастный ретранслятор и старался от Рэя ни на шаг не отходить. Окси тихо всхлипывала. Эрик тихонечко гладил её по плечу и подливал чаю из большого клетчатого термоса.

По домам всех развезли на настоящем армейском грузовике с брезентовым верхом. И будь инженер Росшанский сейчас жив, и не дави на всех чудовищное холодное знание, что это не так, Рэй получил бы от поездки море удовольствия. Представлял бы себя бесстрашным чернобыльским ликвидатором или ещё кем-нибудь столь же героическим. О будущих подвигах мечтал, он ведь ничуть не меньше, чем Тошка хотел совершить в жизни что-то особенное, достойное самых высоких слов, может быть, даже стихов. Вот только сейчас на подобные размышления как-то совсем не тянуло. А тянуло выть, а ещё послать в йодную яму поиски Иссы, спасение Майтирэна и вообще все на свете хоть сколько-нибудь рискованные штуки. Да, не смотря на все красивые цитаты из майора Кострова. А ещё было жгуче стыдно перед Чернобыльниковым.

Рэй бы вовсе расклеился, но рядом дремал, положив ему голову на плечо маленький инопланетный бэ-энчик. Которому было ещё тяжелее, ещё стыднее и горше.

Мы никогда ещё "Монолит" в экстремальном режиме не тестировали…

Будь всё проклято!

Дома за поздним, плохо лезущим в горло ужином отец долго смотрел на обоих печальным, всё понимающим взглядом. А потом сказал:

— Ты должен себя простить. Не ради себя — ради других. Обещай мне, что постараешься!

— Ты это мне или быстронейтрëнку? — спросил Рэйден, сжимая под столом холодную сэнедовской ладошку.

— Обоим сразу, — Виктор Петрович неуютно сутулился в любимом старом кресле, без всяких ноосфер видно — устал, как собака, — Я не хочу произносить всех этих подходящих к случаю слов. Утешения, соболезнования… От них гаже только, увы, по собственному опыту знаю. Тем более, что вы и без меня их наслушаетесь и сами наговоритесь, это неизбежно. Просто пообещайте оба, ладно?

Рэй и Сэнед кивнули и пообещали. Не особо веря, что получится выполнить. А ещё назавтра Рэю не предстояло идти в школу. У Рэя будет больничный минимум на две недели, а Сэнеду те же две недели не придëтся ездить в "Эпи-Центр". Майор Костров ещё утром телепатически связался с председателем горисполкома, в двух словах обрисовал ситуацию, и обо всëм со всеми договорился. Рэй обрадовался этому куцей калечной радостью. И ушёл спать.

Через несколько дней состоялась гражданская панихида. Которую надо было тоже как-то пережить.

Инженера Росшанского в городе любили — холл дворца культуры "Испытатель" был забит народом, а гроб утопал в цветах. Звучали речи, речи, речи. Говорил директор "Альтаира", потом какие-то военные, потом сам глава " Эпи-Центра". На Рэя украдкой посматривали с сочувствием. И от этого было ещё хреновей.

Сам он старался не встречаться взглядом вообще ни с кем. Разве что с остальными активити. Цветы, конечно, притащил и в свою очередь возложил — кроваво-красные лохматые гвоздики. Юрий Петрович лежал восковой, жëлтый, совершенно на себя не похожий. В том самом тëмно-сером костюме, в котором был на памятном дне рождения. К изголовью склонялись сразу два знамени, бархатное красное с серпом и молотом и белое с эмблемой "Эпи-Центра" — две ладони, оберегающие атом с орбиталями. Пахло пылью, привядшей зеленью и паркетной мастикой.

Покончив с отдаванием последних почестей, Рэйден эвакуировался в коридор, в зале было совсем уж невыносимо. Сэнед, словно верный оруженосец, тенью следовал за ним. В конце этого самого коридора они едва не налетели на Эрика, Лину и Окси.

Среброволосой ИАЭС было удивительно к лицу чëрное. Строгий цвет и небрежно наброшенный на голову прозрачный газовый шарф делали её взрослее, придавали таинственности и даже какой-то царственности. Словно ожила и снизошла к людям старинная трагическая героиня. А вот Окси траур совсем не шёл. Отнимал краски, превращал в создание потерянное и жалкое. Хотелось ободрать с неё всё это, сложить в кучу и поджечь. И пусть огонь вместе с тряпками уничтожил бы и сковывающие их хозяйку тëмные чары!

Но, увы, вещи — это всего лишь вещи. А никаких чар не бывает, хоть всю чëрную одежду в Светлояре собери и сожги, легче ни капельки никому не станет, и Юрий Петрович не оживëт, и привычный блеск в оксанины глаза не вернëтся. Рэй мысленно выругал себя неприличными словами за то, что думает о шмотках, а не о том, о чём сейчас надо думать. То-есть, о том, как начать разговор.

С того самого ужасного утра, когда костровские помощники забрали их всех с "Альтаира", Рэй перекинулся с Оксаной едва ли парой фраз. Мучительно не знал, что и как сказать, чтобы не сделать нечаянно ещё больнее. Так, "передай хлеб" и "тебе не холодно, давай, куртку дам?". Рядом с ней был, обнимал и что-то шептал на ухо Эрик. Они и в грузовике сидели рядом, и вышел из машины ВВЭР у оксаниного подъезда. И Рэйден был страшно за это благодарен, ему с лихвой хватало себя самого, а ещё Сэнеда, который совсем раскис. Да и вообще никто из них семерых встречи друг с другом в эти полынно-горькие дни лишний раз не искал — страшно было. Потому что разговаривать о произошедшем в лаборатории невыносимо, а не разговаривать ещё невыносимее. Но сейчас что-то говорить всё-таки придëтся. Ну не молчать же, это ещё хуже, потому что глупее и фальшивее.