Радик Яхин – Соль на коже моря (страница 1)

Радик Яхин

Соль на коже моря

Часть первая

Глава 1

Вода всегда знала правду.

Я провела пальцем по запотевшему стеклу автобуса, стирая влажную дорожку, и прижалась лбом к холодной поверхности. За окном тянулись бесконечные поля, редкие деревушки, асфальт, мокрый после недавнего дождя, и небо — такое низкое и серое, будто оно решило лечь прямо на землю и больше никогда не подниматься.

Я ехала на край света. Или в его начало.

Мой рюкзак лежал на соседнем сиденье, набитый вещами, которые влезли в одну спортивную сумку. Восемнадцать лет жизни, уместившиеся в три смены белья, две пары джинсов, теплый свитер и потрепанный блокнот. Мама говорила, что я собираюсь как на войну. Наверное, так оно и было. Только война, которую я вела, была не с внешним врагом, а с тем, что происходило внутри меня каждый раз, когда я касалась воды.

Автобус качнуло на повороте, и пожилая женщина напротив заботливо поправила корзину с яблоками, покосившись на меня с тем особенным любопытством, какое бывает только у людей в маленьких городах. Я отвернулась к окну, делая вид, что не замечаю.

Станция называлась «Прибрежный». Никакой поэзии, просто топоним на карте, который мама нашла в интернете, когда я в очередной раз разбила стакан в раковине, потому что вода из-под крана закричала так громко, что у меня заложило уши.

— Там море, — сказала она тогда, убирая осколки и стараясь не смотреть мне в глаза. — Может, море тебя успокоит.

Она не спрашивала, хочу ли я ехать. Она просто купила билет в один конец до дома своей троюродной сестры, которая согласилась принять меня на лето. А может, и не только на лето.

Я не обижалась. Честно. Когда твоя дочь — ходячая катастрофа, которая не может помыть посуду, не впадая в панику, и не способна пройти под дождем без того, чтобы не закричать от чужих эмоций, бьющих по нервам током, — ты тоже захочешь отправить ее куда подальше. Хотя бы для того, чтобы немного выдохнуть.

Я закрыла глаза и попыталась представить море. Я никогда его не видела. Мы жили в городе, где единственной водой была река, грязная и тяжелая, несущая в себе столько человеческой тоски, что я обходила набережную за километр. Море... о нем говорили по-другому. Море было свободой, простором, чем-то бесконечным. Может быть, в бесконечности моя способность растворится, перестанет быть такой острой.

А может быть, я просто утону в ней окончательно.

Автобус дернулся и остановился. Я открыла глаза и увидела, что мы стоим посреди какой-то площади, окруженной низкими домами с черепичными крышами. Женщина с яблоками уже поднялась и теперь проталкивалась к выходу, бормоча что-то о том, что молодежь совсем не помогает старшим.

Я взвалила рюкзак на плечо и вышла следом.

Воздух был другим. Я почувствовала это сразу, как только ступила на асфальт. Он пах солью, рыбой и еще чем-то неуловимым, от чего защипало в носу. Ветер трепал волосы, заставляя щуриться, и я глубоко вдохнула, пытаясь понять, чувствуется ли здесь вода.

Она чувствовалась. Везде.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и пошла вперед, туда, где за домами угадывалась светлая полоса неба, более чистая и открытая. Там должно быть море. И я должна была увидеть его, прежде чем идти к тете Ире, которой, честно говоря, побаивалась.

Площадь перешла в узкую улочку, мощенную булыжником, которая вела вниз, к набережной. Дома здесь жались друг к другу, старые, обветренные, с выцветшими ставнями и горшками цветов на подоконниках. На веревках между балконами сушилось белье, полоскаясь на ветру, как флаги неизвестной мне страны.

Я шла и слушала.

Вода была здесь. Она была в лужах, оставшихся после дождя, и от них тянуло такой густой тоской, что хотелось зажмуриться. Она была в миске с водой, стоящей перед дверью одного из домов — наверное, для кошки, — и от миски пахло сытостью и ленью, дремотным покоем. Она была в воздухе, влажном и соленом, и этот воздух давил на кожу, заставляя каждый нерв вибрировать.

Я остановилась, переводя дыхание, и в этот момент вышла к набережной.

Море оказалось не синим.

Оно было серым, под цвет неба, и бесконечным, насколько хватало глаз. Волны лениво накатывали на бетонные ступени, разбивались в белую пену и отступали, чтобы набраться сил для нового удара. Горизонт терялся в дымке, и казалось, что мир заканчивается здесь, обрывается в никуда.

Я сделала шаг вперед, потом еще один, и остановилась у самой воды. Волна подползла к моим кедам, лизнула подошву и ушла обратно.

И я почувствовала.

Это было похоже на удар током, но мягкий, обволакивающий. Море дышало. Оно было живым. В каждой капле, в каждой волне пульсировало столько всего, что я не могла разобрать, где заканчивается одно чувство и начинается другое. Здесь была радость — детская, чистая, от первого входа в воду. Здесь была печаль — глубокая, как впадины на дне, от тех, кто ушел в море и не вернулся. Здесь была надежда — соленая и терпкая, от рыбаков, выходящих в рейс. И здесь была злость — тяжелая, темная, откуда-то издалека, но такая сильная, что у меня перехватило дыхание.

Я отшатнулась, едва не упав, и села прямо на мокрые ступени, пытаясь отдышаться.

— Ты в порядке?

Голос раздался так неожиданно, что я подскочила на месте. Надо мной стоял парень. Лет семнадцати, наверное, не больше. Светлые волосы, выгоревшие на солнце до белизны, падали на глаза, а сам он смотрел на меня с таким выражением, будто я была пришельцем, только что высадившимся с летающей тарелки.

— Да, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто... голова закружилась.

Он хмыкнул и протянул руку. Я машинально взялась за нее, и в ту же секунду поняла, что совершила ошибку.

Его кожа была сухой и горячей. Но через это прикосновение, через этот краткий миг контакта на меня обрушилось то, что я чувствовала в море. Злость. Тяжелая, черная, выжженная злость, которая не находила выхода и разъедала его изнутри. Она была такой плотной, что я едва не задохнулась. А еще там было что-то еще, что-то глубоко спрятанное, похожее на ледяную корку, под которой билось живое, но доступа к нему не было.

Я выдернула руку быстрее, чем отдергивают от огня.

Он даже бровью не повел. Просто сунул руки в карманы куртки и кивнул на море:

— Первый раз здесь?

— Да. А что, заметно?

— Ты на море смотрела как на привидение, — он говорил ровно, без эмоций, и от этого его слова звучали еще более странно. — Местные так не смотрят.

— Я не местная.

— Это я понял.

Он развернулся и пошел обратно, туда, откуда пришел, даже не попрощавшись. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как в воздухе еще вибрирует что-то, оставшееся после него. Что-то тяжелое и горькое.

А потом я перевела взгляд туда, где он стоял минуту назад, и увидела на бетоне мокрое пятно. Небольшое, будто капля упала. Но дождя не было, и волны сюда не доставали.

Я подошла ближе, наклонилась и коснулась пальцем.

Вода. Соленая. Горькая до рези в горле. И в ней не было ничего, кроме пустоты.

Я отдернула руку и долго смотрела на палец, на котором медленно высыхала влага. А потом подняла голову и посмотрела туда, где скрылся парень.

Ветер дул с моря, принося соль и холод. И мне вдруг стало страшно. Не за себя — за него.

Глава 2

Тетя Ира оказалась совсем не такой, как я себе представляла.

Я ожидала увидеть сухую старуху с поджатыми губами, которая будет смотреть на меня как на обузу, но вместо этого дверь открыла женщина лет пятидесяти, крепкая, румяная, с веселыми морщинками вокруг глаз и руками по локоть в муке.

— А вот и городская! — воскликнула она, и прежде чем я успела что-то сказать, заключила меня в такие объятия, что хрустнули ребра. — Проходи, проходи, я как раз пироги ставлю. С рыбой. Ты рыбу-то ешь?

— Ем, — выдавила я, пытаясь отдышаться.

— Ну и отлично. А то некоторые приезжают и нос воротят: мол, рыба пахнет, море шумит. А ты не воротишь?

— Не ворочу.

— Молодец. — Она отстранилась, окинула меня цепким взглядом и удовлетворенно кивнула. — На мать похожа. Такая же худющая и глаза большие. Проходи давай, чего в дверях стоять.

Дом оказался маленьким, но уютным. Всё было пропитано запахом моря: половицы, стены, занавески на окнах. В углу тихо гудел холодильник, на плите что-то булькало, и от этого бульканья у меня слегка заломило виски. Я постаралась не обращать внимания.

— Комната твоя в конце коридора, — тетя Ира махнула рукой, уже возвращаясь к плите. — Окна во двор, тихо там. Располагайся, а потом приходи чай пить.

Я побрела по коридору, волоча рюкзак, и толкнула дверь. Комната и правда оказалась маленькой: кровать, стол, стул, платяной шкаф. На подоконнике стоял горшок с геранью, и я машинально коснулась влажной земли — от нее пахло терпением и заботой, ровным теплом, как от рук тети Иры.

Я села на кровать и выдохнула. Здесь было безопасно. Спокойно. Никаких криков воды, никаких чужих эмоций, только тихое мурлыканье чайника за стеной и шелест ветра в ветвях за окном.

Я думала о парне на набережной. О его злости, такой плотной, что её можно было резать ножом. И о той капле, что осталась на бетоне. Это была вода. Но откуда она взялась?

— Ты чего загрустила? — тетя Ира появилась в дверях, вытирая руки о передник. — Иди чай пить, остынет.

За чаем она расспрашивала о маме, о городе, о том, как я доехала, и я отвечала односложно, потому что не знала, как объяснить, что автобус трясло, а на заднем сиденье двое парней пили пиво, и от их плоских эмоций мне хотелось открыть дверь и выпрыгнуть на ходу.