Радик Яхин – Истерика у ребенка (страница 2)

Я стал делить истерику на три стадии. Первая — стадия предвестников. Это «желтый уровень» опасности. Ребенок начинает хныкать, ныть, становится раздражительным, цепляется к мелочам. Его толерантность к фрустрации падает до нуля. Обычный вопрос «надень шапку» может вызвать слезы. В этот момент еще можно предотвратить бурю. Если я замечал, что Миша начинает «заводиться», я старался снизить нагрузку: убирал лишние раздражители, предлагал простую физическую активность (попрыгать, покидать мяч), давал попить воды или перекусить. Часто истерики на пустом месте случались из-за банального голода или усталости. Я называл это «синдромом пустого бака». Когда ребенок голоден или хочет спать, его мозг работает в режиме энергосбережения, и любая мелочь становится катастрофой.

Если я пропускал предвестники (а я пропускал их часто, потому что занят своими делами или просто надеялся, что «пронесет»), наступала вторая стадия — стадия взрыва. Это та самая красная зона, где Миша падал на пол, кричал, брыкался, мог ударить меня или себя. В этой стадии никакие разговоры, уговоры, угрозы и наказания не работают. Это как пытаться тушить пожар бензином. В голове ребенка в этот момент происходит то, что нейробиологи называют «эмоциональным захватом». Амигдала берет управление на себя, игнорируя сигналы из коры. Я представлял это так: в маленьком мозгу работает сигнализация, которая орет: «Опасность! Конец света! Мы умираем!», хотя причина — неправильно разрезанный блинчик.

Моя задача в этой стадии была одна: обеспечить безопасность. Безопасность его и мою. Я убирал острые углы, отодвигал тяжелые предметы, если он начинал биться головой, я мягко, но твердо подкладывал руку между головой и полом. Я не пытался его держать, если он вырывался, потому что физическое удержание в момент истерики часто воспринимается как еще большая угроза. Я просто был рядом. Я сидел или стоял на расстоянии, позволяя выплеснуться эмоции. Я не говорил: «Успокойся». Потому что для него слово «успокойся» было равносильно требованию «перестань чувствовать то, что ты чувствуешь». Представьте, что вы только что упали и сломали ногу, а вам говорят: «Ну хватит чувствовать боль, успокойся». Это абсурд. Для ребенка истерика — это такая же реальная боль, только эмоциональная.

Третья стадия — стадия спада и пост-истерического восстановления. Это когда крики переходят во всхлипывания, дыхание становится глубже, а мышцы расслабляются. В этот момент ребенок часто выглядит опустошенным. Он может быть прилипчивым, искать физического контакта, или, наоборот, хочет побыть один. Здесь появляется окно возможности. В этой стадии мозг уже начинает слышать. Но не логику, а эмоциональную связь. Я в этой стадии брал Мишу на руки, если он позволял, или просто сидел рядом, гладил по спине. Я не читал нотации. Я не говорил: «Видишь, ты неправильно себя вел». Это был бы самый быстрый способ запустить новую истерику. Я просто говорил что-то простое, обозначающее его чувства: «Ты очень разозлился. Ты хотел сам налить воду, а я не дал. Это было обидно». Я не оправдывал истерику, но я признавал право на чувство.

Однажды я присутствовал на дне рождения у друзей. Их сын, ровесник Миши, устроил истерику в разгар праздника, потому что ему не дали задуть свечи дважды. Я смотрел, как мой друг, которого я всегда считал спокойным и рассудительным, нависает над ребенком и шипит сквозь зубы: «Прекрати сейчас же! Все смотрят! Ты позоришь меня!». Ребенок орал громче. Друг начал трясти его за плечи. Я видел страх в глазах мальчика, смешанный с яростью. Мне стало невыносимо больно. Я подошел, положил руку на плечо друга и сказал: «Дай ему пять минут. Отойди». Друг посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но отошел, тяжело дыша. Я сел на корточки перед мальчиком. Я ничего не говорил. Я просто сидел и смотрел на него с выражением, которое, надеюсь, говорило: «Я вижу, как тебе плохо». Через три минуты он сам потянулся ко мне и уткнулся лицом в мое плечо. Мы просто постояли так. Потом он вытер слезы и пошел играть дальше, как ни в чем не бывало. Мой друг был в шоке. Он сказал: «Как ты это сделал?». Я ответил: «Я ничего не делал. Я просто не мешал ему пережить это».

Этот случай укрепил меня в понимании, что самая большая проблема в детских истериках — это не сам ребенок, а наша, родительская, непереносимость его эмоций. Мы воспитаны в культуре, где сильные эмоции — особенно гнев — считаются чем-то постыдным. «Не кричи», «не злись», «хорошие мальчики так себя не ведут». Мы усвоили, что негативные эмоции нужно подавлять, прятать, заменять. И когда наш ребенок проявляет их в полную силу, нас захлестывает собственная тревога. Мы пугаемся не столько поведения ребенка, сколько того, что это поведение пробуждает в нас. Мы начинаем кричать, чтобы заглушить его крик, потому что его крик резонирует с нашими собственными подавленными чувствами.

Я понял, что если я хочу помочь Мише, я должен сначала научиться справляться с собой. И это стало моим следующим, самым трудным уроком. Я начал практиковать технику, которую назвал для себя «пауза перед бурей». Когда я чувствовал, что внутри меня начинает закипать гнев, когда горло сжималось от желания заорать, я… останавливался. Я не делал ничего. Я просто переставал двигаться и дышать медленно. Я говорил себе: «Сейчас происходит истерика. Она не означает, что я плохой отец. Она не означает, что мой ребенок вырастет психопатом. Это просто химия в его мозгу». Я концентрировался на своих ощущениях: ноги упираются в пол, спина прямая, дыхание ровное. Я переставал быть участником конфликта и становился наблюдателем. Это не всегда получалось. Бывали дни, когда я срывался, орал, хлопал дверью, а потом сидел в ванной и чувствовал себя ничтожеством. Но с каждым разом пауза становилась длиннее, а срывы — реже.

Я также начал замечать, что многие истерики возникают из-за того, что я нарушаю негласные ритуалы ребенка. Для Миши мир был построен на повторяемости. Сначала мы умываемся, потом завтракаем, потом читаем книжку, потом гуляем. Любое отклонение от этого сценария — даже такое невинное, как решение позавтракать на балконе, потому что солнечно, — могло вызвать сбой. Я понял, что для маленького ребенка предсказуемость — это безопасность. Его мозг постоянно строит прогнозы. Когда прогноз не сбывается, это вызывает стресс. Я начал предупреждать о любых изменениях заранее. «Через пять минут мы пойдем мыть руки». «Мы почитаем только одну книжку, а потом будем убирать игрушки». Это не исключило истерики полностью, но снизило их количество примерно наполовину.

Где-то на третьем месяце моего «обучения» я наткнулся на исследование, которое подтвердило мои наблюдения. Оказалось, что у детей в возрасте от полутора до четырех лет количество истерик напрямую коррелирует с количеством переходных моментов в течение дня. Переход от игры к еде, от прогулки ко сну, от мультика к купанию — это самые опасные точки. Мозгу ребенка сложно переключаться. Он как старый компьютер, которому нужно время, чтобы закрыть одну программу и открыть другую. Если вы просто выдергиваете шнур из розетки (резко забираете игрушку и тащите в ванну), система зависает. Истерика — это и есть зависание. Я начал использовать таймер. Не как полицейский, а как союзник. «Миша, сейчас зазвонит таймер, и мы пойдем мыть руки. Ты сам нажмешь кнопку, когда он прозвенит?». Давать ему контроль над процессом перехода было гениальным ходом. Он чувствовал себя хозяином ситуации, и истерики на переходах стали случаться реже.

К концу этого периода я уже не боялся истерик. Я относился к ним как к грозе: неприятно, сыро, громко, но это естественное явление, которое имеет начало и конец. Моя задача — не остановить дождь, а взять зонт и переждать. И еще одна важная вещь, которую я вынес из этого этапа: нельзя требовать от ребенка того, чего не умеешь сам. Если я не умею управлять своим гневом, если я впадаю в ярость от того, что он орет, с чего я жду, что он, у которого кора головного мозга еще даже не сформировалась, будет вести себя как дзен-буддист? Мы учим их регуляции эмоций не лекциями, а своим примером. Когда я в момент его истерики сохранял спокойствие, я не просто «пережидал бурю». Я показывал ему, что сильные эмоции не разрушительны. Что мир не рушится. Что после бури всегда наступает тишина.

Самый страшный для меня враг назывался «супермаркет». Не сам магазин, конечно, а то, что происходило внутри, когда Миша достигал пика своей эмоциональной нестабильности среди стеллажей с чипсами и конфетами. До того, как я освоил новые правила, каждый поход в магазин превращался в эпопею, достойную пера Гомера. Я до сих пор помню тот день, который стал для меня дном, от которого я оттолкнулся.

Мы зашли в магазин за хлебом и молоком. Всего два пункта. Миша сидел в тележке, вертел головой. Я чувствовал себя почти уверенно. Потом он увидел яркую коробку с печеньем в виде динозавров. Он протянул руку и сказал: «Хочу». Я сказал: «Нет, у нас дома есть печенье». Это был мой первый промах. Вместо того чтобы сказать «мы подумаем» или «положим в корзину и посмотрим в конце», я сказал твердое «нет». Для Миши это стало вызовом. Он схватил коробку и прижал к груди. Я попытался аккуратно забрать ее. Он закричал. Не громко, а предупредительно. Я, чувствуя на себе взгляды других покупателей, занервничал и сказал громче, чем следовало: «Положи на место!». Он бросил коробку на пол. Коробка треснула. Я наклонился поднять ее, и в этот момент Миша вылез из тележки. Как он это сделал так быстро, я не понял. Он оказался на полу, побежал к выходу, по пути скидывая с полок пачки с макаронами. Я бросился за ним, схватил за руку. Он рухнул на пол прямо у кассы, в очереди из пяти человек, и заорал так, что у кассирши задрожали ресницы.