Рада Теплинская – Сон на яву (страница 6)

Весть о разорении Мэтью Кларка пронеслась по Натчезу и окрестностям подобно смертоносному урагану, оставляя после себя лишь руины былой славы и уважения. Ещё вчера он был олицетворением успеха, плантатором, чьи бескрайние поля шептали о процветании, а вереницы рабов служили живым воплощением его могущества. Сегодня он стал изгоем, банкротом, чьё имя произносилось шёпотом с примесью жалости и презрения. Бывшие поклонники отворачивались, приветствия застревали у них в горле, а в глазах, некогда полных восхищения, плескалось неловкое сочувствие, быстро сменяющееся опасливым отчуждением.

Лишь немногие, сохранившие остатки прежней дружбы и сострадания, осмеливались предложить помощь. Кто-то робко предлагал ссуду, кто-то — содействие в поиске работы, а кто-то — временное жильё для его дочери Эмили, хрупкой и беззащитной в вихре обрушившихся несчастий. Но большинство предпочло дистанцироваться, словно боясь заразиться финансовой проказой, запятнать свою репутацию связью с человеком, которого преследовали неудачи. Их сочувствие тонуло в океане страха перед долгами и потерей социального статуса. Те, кто ещё вчера с удовольствием пользовался гостеприимством Кларксов, теперь избегали встреч с ними, словно чумы.

Гордыня, всегда отличавшая Мэтью, и гранитное упрямство не позволяли ему принять протянутую руку помощи. В его понимании это было равносильно публичному признанию собственного поражения, доказательством того, что Мэтью Кларк сломлен ударами судьбы. И он не мог позволить себе такую капитуляцию. Решив во что бы то ни стало самостоятельно выбраться из бездны, он намеревался продемонстрировать миру свою непреклонность и вернуть утраченное величие. И снова он обратился к картам, к той самой роковой игре, которая его и погубила. Эта пагубная страсть, змеёй обвившаяся вокруг его сердца, отравляла разум и влекла в пропасть. Он верил в удачу, коварную и переменчивую, убеждал себя, что она непременно вернётся к нему, стоит лишь проявить должное упорство. Он обманывал себя, цепляясь за эту иллюзорную надежду, как утопающий за соломинку в бушующем море.

Карты перестали быть приятным развлечением, способом скоротать время в компании приятелей за стаканчиком виски и сигарой. Теперь они стали единственным инструментом, той самой соломинкой, за которую он отчаянно цеплялся, пытаясь заработать на жизнь себе и своей любимой дочери. Но какой же жалкой и отвратительной была эта новая жизнь! Дни и ночи напролёт, проводя в прокуренных игорных домах в компании сомнительных личностей — шулеров, пьяниц и авантюристов, — Мэтью выигрывал жалкие гроши, которых едва хватало на самое необходимое: скудную еду, дешёвую одежду и койку в захудалой гостинице, кишащей клопами и пропитанной вечной сыростью. Его благородные черты осунулись, а некогда гордый взгляд потускнел, словно отражение солнца в грязной луже. Он проклинал судьбу, винил в неудачах всех и вся, кроме себя самого, но продолжал играть, с маниакальным упорством надеясь на внезапную удачу, на то, что фортуна наконец-то повернётся к нему лицом и одарит щедрым выигрышем. Алкоголь на короткое время притуплял боль и позволял забыть о нищете, но расплата за это мимолетное облегчение была мучительной.

Стыд, словно едкая кислота, разъедал Мэтью изнутри, заставляя его бежать из Натчеза. Он больше не мог выносить сочувствующие и насмешливые взгляды, не мог дышать воздухом города, где когда-то был уважаемым человеком, где его имя произносили с почтением. Он стал бродягой, скитающимся по пыльным дорогам, жалкой тенью самого себя. Они сели на видавший виды пароход, пропахший углём и дешёвым табаком, и отправились вниз по могучей Миссисипи, уносящей их всё дальше от прошлой жизни, от былого величия и достатка. Они постоянно переезжали, словно убегая от собственной тени и горьких воспоминаний. Каждый новый город, каждая новая пристань лишь на мгновение дарили иллюзию перемен, которая вскоре рассеивалась, оставляя после себя лишь разочарование и безысходность.

Мэтью практически всё время проводил в грязных салунах, где терпкий запах виски смешивался с запахом пота и отчаяния. Он проигрывал последние деньги в карты и отчаянно пытался хоть как-то поправить своё шаткое финансовое положение. В его глазах горел лихорадочный блеск, а руки дрожали от напряжения и бессонных ночей. Неухоженная седая борода придавала ему вид безумного пророка. А Эмили… Эмили оставалось лишь безропотно следовать за отцом, терпеливо снося все тяготы нищенской жизни. Она видела, как блеск в глазах отца тускнеет с каждым проигрышем, как на его изборождённом морщинами лице застывает печать отчаяния.

Она чувствовала его боль, его бессилие, его надвигающуюся беду. И в её юном сердце росла тревога за будущее — будущее, которое казалось ей всё более мрачным и неопределённым, как туман, окутывающий реку в предрассветный час. Её когда-то светлые глаза потускнели, а на щеках появился болезненный румянец. Она боялась за отца, боялась за себя, боялась того, что ждёт их впереди. Она молилась, чтобы этот кошмар когда-нибудь закончился, но её молитвы оставались без ответа. Она понимала, что отец, ослеплённый своей одержимостью, не видит её страданий, не замечает, как она увядает день за днём. И эта беспомощность разрывала ей сердце, и она чувствовала, что её надежда, подобно соломинке, вот-вот сломается под тяжестью выпавших на их долю испытаний.

11

Со временем, после долгих мытарств, словно блужданий в лабиринте отчаяния, и безнадежных попыток вернуть прошлое, словно удержать ускользающий песок времени, Эмили Кларк, подобно сломанной птице, чьи крылья были подрезаны жестоким ветром судьбы, вынуждена была заново учиться летать, робко и неуверенно, с тяжелым сердцем, словно налитым свинцом, но с ясным пониманием беспощадной реальности, словно ледяной водой окатившей ее юные мечты. Она как-то приспособилась к кочевой жизни.

Она привыкла к скрипу телег, ставшему ее постоянным спутником, к пыльным дорогам, ставшим ее ковром, и к переменчивым пейзажам, мелькавшим за окном, словно калейдоскоп воспоминаний. Однако она так и не смогла смириться с постоянной тенью, которую отбрасывали частые неудачи отца за карточным столом, словно темное облако, неотступно следовавшее за ними и омрачавшее их и без того скудное существование. Каждая проигранная партия, каждый проигрыш в карты, заставлял ее сердце сжиматься, как будто кто-то сдавил его ледяной рукой, отзывались эхом в ее душе, подобно погребальному звону, приводя к одному и тому же унизительному исходу: им приходилось, словно загнанным зверям, спасающимся от охотников, спешно собирать свои скромные, потертые пожитки, словно драгоценное сокровище, каждую ложку и потертое одеяло, и под покровом ночи, словно ворам, укравшим что-то ценное, покидать едва обжитые городки, где она начинала находить знакомых и друзей, спасаясь от гнева обманутых и разъяренных кредиторов, чьи лица искажались злобой, жаждущих вернуть свои деньги, словно голодные волки — добычу, разорвать их на куски.

Время, подобно безжалостному стражу, неумолимо отсчитывало дни в новой, чуждой ей реальности, пропитанной запахом дешёвого табака, въевшимся в её одежду, и пота, липнувшего к её коже в жаркие дни. И постепенно Эмили, движимая острой необходимостью выжить, словно маленький росток, пробивающийся сквозь асфальт и отчаянно стремящийся к свету, тоже стала зарабатывать на жизнь, чтобы облегчить бремя отца и хоть немного улучшить их положение. Она, девочка, которая ещё недавно купалась в роскоши, словно в лучах тёплого солнца, наслаждаясь безграничной свободой и беззаботностью, помогала готовить еду, нарезая овощи, словно драгоценные камни, превращая обычные продукты в произведение искусства, и тщательно мыла полы в скромных пансионах и захолустных гостиницах, где они останавливались на короткое время, словно перелётные птицы, не задерживающиеся на одном месте.

Её нежные руки, привыкшие к шёлку дорогих платьев и бархату мягких кресел, теперь краснели и покрывались мозолями, как кора старого дерева, пережившего множество бурь, от постоянного контакта с жёсткой водой и грубой тканью половых тряпок, словно жизнь оставила на них свои неизгладимые следы. Конечно, эта жизнь, полная тяжёлого труда и постоянной неопределённости, словно бушующий шторм в открытом море, бросающий её из стороны в сторону, была бесконечно далека от той беззаботной и счастливой жизни, которую она когда-то вела в роскошном «Бель Эйр», полном услужливых слуг, бесшумно скользящих по комнатам, и дорогих украшений, сверкающих, как звёзды на ночном небе, отражаясь в её глазах, словно в зеркале.

Она вспоминала шумные балы, на которых они кружились в танце, словно бабочки, пленённые музыкой, изысканные наряды, сшитые лучшими портными, подчёркивающие её юную красоту, уроки французского, звучавшие как нежная мелодия, ласкающая слух, и игру на фортепиано, чьи клавиши отзывались в её сердце, заставляя его биться чаще, — мир, который теперь казался лишь сном, затерянным в тумане прошлого, как будто его никогда и не было.

Однако работа позволяла Эмили держаться подальше от злачных мест, этих пропитанных табачным дымом и пороком притонов, где проигрывались судьбы, словно дешёвые монеты, разменивая человеческое достоинство, и лились реки виски, обжигающего горло, словно пламя, разжигающего страсти и безумие, а также от пользующихся дурной славой салунов с их вечными склоками и перестрелками, словно гром среди ясного неба, нарушающий тишину, в которых почти постоянно сидел её отец, пытаясь вернуть удачу, ускользнувшую от него, надеясь одним рискованным броском карт вернуть утраченное состояние, словно ухватить удачу за хвост, но каждый раз обжигаясь. Она видела, как азарт, словно ненасытный демон, постепенно поглощает его, словно зыбучие пески, затягивая все глубже и глубже, превращая в тень прежнего Мэтью Кларка, джентльмена, которого она когда-то боготворила, словно солнце, согревающее ее мир, освещающее ее жизнь.