Рада Теплинская – Сон на яву (страница 39)

— Ты что, завидуешь? — усмехнулась Антониета Агилар, и в её голосе теперь явно слышались высокомерие и вызов, словно она наслаждалась моментом своего превосходства, чувствуя себя хозяйкой положения. — Хочешь, чтобы не у меня, а у тебя был ребёнок от Антонио?

— Это его ребёнок? — настойчиво, почти умоляюще, но в то же время с неумолимой твёрдостью допытывалась Мэделин Браун, полностью игнорируя провокацию собеседницы и её презрительный тон. Она не сводила глаз с лица Антониеты, словно искала в нём ответ, который мог решить или разрушить её судьбу, навсегда изменить её жизнь. — Скажи мне правду, Антонио должен знать.

Эмили прижалась спиной к ледяной стене, чувствуя, как пронизывающий до костей холод не в силах остудить бушующие в ней чувства. Угрызения совести, словно ледяные тиски, сжимали её сердце, затрудняя каждый вдох. Она ругала себя за это порочное, непреодолимое желание подслушивать тайный разговор двух сестёр, словно подвешенный на тончайших ниточках, но какая-то неведомая сила, призрачная вуаль из липких щупалец тревоги и жгучего пламени любопытства, не давала ей сдвинуться с места. Это была опасная тайна, касаться которой было смертельно опасно, но Эмили словно парализовало.

Слова, произнесённые приглушёнными голосами, словно обрывки теней, призрачный шёпот, просачивались сквозь щели в тонкой двери. Это были едва уловимые отголоски, но достаточно чёткие, чтобы нарисовать в её воображении картину, полную ядовитой горечи, словно густой, горький мёд ненависти. В непроглядной тьме, где лишь смутные тени угадывались в очертаниях предметов, ей показалось, что она почти физически ощущает и даже, если хорошенько присмотреться, может разглядеть призрачную, но до боли реальную, злорадную, торжествующую улыбку на губах Антониеты. Это была улыбка хищника, уверенного в своей неизбежной победе, и она пронзала Эмили до самых костей, леденя душу.

— Возможно, и его, но... — раздался из клубов полумрака вкрадчивый, мягкий, как бархат, но с острыми коготками, нарочито спокойный голос Антониеты, в котором, однако, чувствовались едва уловимые нотки скрытого торжества, словно сотканные из паутины коварства.

— Иногда, — прошипела Мэделин в ярости, граничащей с безумием, в ярости, которая клокотала в ней, как в кипящем котле. Её голос был похож на шипение разъярённой змеи, почти неслышный, но полный убийственной ненависти, и казалось, что каждое слово вылетает сквозь стиснутые добела зубы, словно яд, стекающий с каждого слога. — Иногда я молю Господа Бога, молю на коленях, чтобы Эрнесто убил тебя! Чтобы он поскорее избавил этот мир от твоей мерзкой, дрянной душонки, которая должна сгореть в адских безднах! Но чаще, поверь мне, бывают минуты, когда мне хочется избавить его от лишних хлопот и сделать это самой! Я готова умереть за это! Каждая клеточка моего существа жаждет этого!

В ответ раздался мелодичный, почти беззаботный, звенящий, как хрусталь, но пронизанный издевательской насмешкой смешок Антониеты, который только подлил масла в огонь бушующей ярости Мэделин, словно искра, упавшая в пороховую бочку.

— О, Мэделин, давай не будем ссориться! — сказала Антониетта, и в её голосе прозвучала нарочитая снисходительная нежность, медовые интонации, фальшивая слащавость, которая лишь подчёркивала её превосходство, словно она была грациозной хищницей, дёргающей за невидимые ниточки. — Я прекрасно знаю, что ты до сих пор злишься на меня за то, что я когда-то увела у тебя Романа, того давнего, ничего не значащего Романа. Но сейчас, согласись, тебе совершенно не на что жаловаться — у тебя есть Антонио, этот щедрый подарок судьбы. Он моложе Романа, намного, намного богаче и так же красив, во всех отношениях превосходит его. Что же касается нашего с Романом романа, то здесь тебе и вовсе не на что сердиться. Для меня это было давно забыто, как салфетка, стёртая с лица. Ведь ты же не любишь Антонио. Я ни на минуту не сомневаюсь, что ты вышла за него замуж исключительно из-за денег и циничного расчёта. Так что я искренне не понимаю, почему ты сейчас так злишься на меня? — В её голосе звучала приторная невинность — последний штрих к портрету её высокомерия. — Мне кажется, у тебя всё просто прекрасно!

61

Эмили почувствовала, как по спине пробежал холодок, пробирающий до костей. Мэделин ответила не сразу. Повисшая в воздухе пауза затянулась, став невыносимой, вязкой, удушающей тишиной. Наэлектризованная, плотная, она была полна предчувствий. Казалось, можно было услышать, как от накала страстей, от натянутых до предела тонких нитей терпения трещит воздух. Затем раздался хриплый, сдавленный голос Мэделин, пробивающийся сквозь рычание. Ей явно стоило нечеловеческих усилий сдерживать кипящую в ней ненависть и не наброситься на сестру. Она была на грани срыва, каждая мышца её тела была напряжена до предела в этой внутренней борьбе.

— Не понимаешь? — прохрипела Мэделин, выдавливая из себя слова с такой силой, словно они причиняли ей физическую боль, словно каждое слово было сгустком боли и ярости, вырывающимся из самой глубины души. — Я злюсь, потому что Антонио — мой муж! Моя собственность! И если с ним что-то происходит, если его репутации что-то угрожает, то это касается и меня, и нашего дома, и моей жизни! Рушится наше общее будущее, наша нерушимая связь! Мне плевать на твой роман с Романом, да и с Антонио тоже! Это отбросы, ненужный хлам! И на тебя мне сейчас плевать! С этим покончено! Теперь он видит тебя насквозь и уже давно не влюблён. Маска спала! Он же не дурак, прозревший дурак, чтобы не понимать, с кем имеет дело! Но твоя беременность касается и нас с Антонио! Это совсем другое дело! Прямая угроза! Антонио опасается, что ребёнок действительно от него и что Роман узнает, кто настоящий отец. — Мэделин замолчала, и Эмили показалось, что та из последних сил старается взять себя в руки, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, каждое движение давалось ей с трудом, она сдерживала обжигающий крик. — Если станет известно, кто настоящий отец этого ребёнка, если станет известно, что ты носишь ребёнка Антонио, то все его планы рухнут, как карточный домик! Рухнут безвозвратно, навсегда, на руинах его амбиций! Ты же прекрасно знаешь, что он хочет баллотироваться на пост судьи округа Остин на следующих выборах. Это его единственная и самая заветная мечта, его непоколебимая цель, к которой он шёл годами! Если о вашем романе и его отцовстве станет известно, поползут сплетни, как по сарафанному радио, разразится громкий, отвратительный скандал, настоящий гром, раскатившийся по всей округе, и ему придётся поставить крест на своих планах. Его карьере придёт неизбежный конец, конец всему, что он строил, и тогда, поверь мне, тебе не поздоровится! Ты попадёшь в адский вихрь! — Мэделин сделала очередную паузу, полную боли и предостережения. Её голос стал ещё более сдавленным, в нём слышалась ледяная угроза, пробирающий до костей холод и безжалостная сталь. — Антонио готов на всё, абсолютно на всё, лишь бы стать судьёй. Он будет как безжалостная машина. И я тебя предупреждаю, Антониетта: не стой у него на пути! Иначе это дорого тебе обойдётся! Он тебя раздавит! Сотрёт в порошок! Бесследно!

- Ох, — выдохнула Антониета, одна из сестёр, склонив изящную головку на тонкой лебединой шее и поправляя блестящую, усыпанную драгоценными камнями диадему в каскаде шелковистых локонов. В её мелодичном, но сейчас чуть надтреснутом от усталости голосе, помимо явного утомления, прозвучала едва скрываемая, но совершенно отчётливая нотка нетерпения и досады. — Если бы ты только знала, милая Мэделин, как мне надоел этот, казалось бы, бесконечный разговор! Кажется, мы уже не битый час, а целую вечность, словно пленницы в замкнутом круге, кружим вокруг одних и тех же, столь утомительных светских условностей и чужих пороков. Это бездонная пропасть банальностей! Пойдём же наконец, дорогая, к нашим мужчинам. Уверена, они уже заждались, скучая в прокуренном салоне, где воздух пропитан дымом сигар и звоном хрусталя, и наверняка гадают, какие невероятные женские тайны или, быть может, заговоры мы тут обсуждаем.

Сёстры, похожие на величественные корабли под полными парусами, шурша пышными юбками своих вечерних платьев из дорогого шёлка и тяжёлого бархата, подолы которых мягко скользили по натёртому до блеска паркету, отражая мерцающий свет хрустальных люстр, удалились в глубь особняка. Их голоса, которые до этого казались такими громкими и отчётливыми, постепенно затихли, растворились в лабиринтах коридоров, поглощённые тенями, и Эмили осталась в полном, почти осязаемом одиночестве и оглушительной, звенящей тишине. Пустота, холодная и давящая, обступала её со всех сторон, и лишь эхо собственных мыслей нарушало невыносимую тишину. Но ужасная тайна, которую она невольно и совершенно случайно подслушала, словно ядовитый плющ, оплела её сердце, мгновенно повергнув девушку в глубокое, бездонное смятение. Паника сдавила грудь, и наивность, которая так долго оберегала её, разбилась вдребезги. Женские голоса, полные шокирующих откровений, шёпот интриг и предательства, ещё долго звучали у неё в ушах, словно нескончаемое эхо жестокого приговора, вынесенного её прежним наивным представлениям о мире. Каждое слово, каждая полузабытая интонация отзывались болезненным, фантомным эхом, заставляя Эмили воспринимать весь мир вокруг как искажённый, пропитанный ложью и до отвращения фальшивый. Тошнотворное осознание отравляло воздух, которым она дышала.