Рада Теплинская – Душа на замену (страница 8)

В моём мире, откуда я родом, такое одеяние, даже если бы его надела самая скромная особа, вызвало бы лишь недоумение по поводу социального статуса его обладательницы и уж точно никак не соответствовало бы заявленному высокому положению. Это был не просто скромный выбор, это было вопиющее несоответствие. Каждая жёсткая складка, каждый невзрачный, блёклый оттенок ткани, казалось, не просто говорили — они кричали о безысходности, о полном отсутствии заботы о внешнем виде, об абсолютном равнодушии к личности того, кто должен был это носить.

Помимо этих скудных нарядов, на одной из полок, словно забытая вещь, лежала пара штанов. По крою они больше напоминали мешковатые шаровары, очень объёмные и, как мне сразу показалось, ужасно неудобные. Но больше всего меня смутило не это. Моё внимание сразу же, почти болезненно, привлекло полное, шокирующее отсутствие привычных мне предметов одежды, составляющих основу современного гардероба: ни одной рубашки, ни одной футболки, ни одной даже туники, которую можно было бы надеть в повседневной жизни и чувствовать себя комфортно и привычно.

Возникло странное, почти безумное предположение, казавшееся абсурдным: возможно, те три платья, что висели чуть дальше — их длина доходила мне примерно до колен, и в своём мире я бы назвала их «платьями средней длины» или даже «сарафанами», — предназначались для ношения поверх чего-то? Или же они и были той самой «базовой» одеждой, а их странный цвет и крой говорили о том, что их носили как верхний слой, поверх нижних юбок или другой, неизвестной мне одежды? Эта мысль казалась дикой, выходящей за рамки моего понимания моды и быта. Дополняли этот предельно скудный набор лишь пара простых, бесхитростных ночных рубашек, пара явно поношенных халатов, а также… нижнее бельё.

И тут я по-настоящему, искренне, с облегчением выдохнула, словно сбросила невидимый груз, давивший на грудь. Слава богу, оно оказалось вполне приемлемым! Эластичное, удобное, совсем как в моём родном мире, а не те узкие, неудобные шортики на завязках из грубой ткани, которые так часто описывают в исторических романах, или, что ещё хуже и немыслимее, те корсеты, в которых, кажется, невозможно дышать, не говоря уже о нормальной жизни. Оно было без изысков, без кружева и прочих украшений, абсолютно простое, но, честно говоря, сейчас мне было совсем не до красоты или элегантности. Главным было удобство и практичность, ощущение чего-то привычного, хоть какой-то островок нормальности. Это было единственное, что хоть как-то утешало в этой печальной, обескураживающей картине, даря крошечную надежду на минимальный комфорт.

Я была настолько поглощена изучением каждой скудной вещицы, каждой пыльной полочки и пустой вешалки, пытаясь хоть что-то понять в этой странной коллекции, что не сразу сообразила: в комнате, помимо этого печального гардероба, пустых мест и нескольких стульев, стояло огромное, почти во всю стену, зеркало. Мой взгляд скользнул по нему, словно наткнувшись на невидимую преграду, но затем всё же уловил его поверхность. Я увидела в нём своё отражение — себя нынешнюю, в этом новом теле. Видимо, в прошлой жизни, в последние годы, из-за возраста, а также из-за тяжёлой, изнурительной болезни я так старательно избегала своего отражения и игнорировала его, делая всё возможное, чтобы лишний раз не расстраиваться и не вспоминать, что годы никого не красят, а болезнь тем более беспощадна, что и здесь, в совершенно новой обстановке, эта глубоко укоренившаяся привычка сработала автоматически, на подсознательном уровне. Мозг просто отказывался фиксировать наличие такого крупного предмета.

Но когда мои глаза, преодолев невидимый барьер, всё же уловили это отражение, я испытала настоящий, неподдельный шок, который пронзил меня до глубины души. Как хорошо, что я была в комнате одна! Мир вокруг меня внезапно поплыл, очертания предметов расплылись, голова закружилась так сильно, что мне пришлось инстинктивно, почти рефлекторно ухватиться за одну из полок шкафа, чтобы не упасть, а из глаз сами собой безостановочно потекли слёзы, оставляя на щеках горячие, обжигающие дорожки. Это было больше, чем просто удивление, больше, чем растерянность, — это было потрясение до глубины души, до самых основ моего существа, перевернувшее всё моё восприятие мира и себя в нём.

Из зеркала на меня пристально смотрел взгляд, изучавший каждый сантиметр моего отражения. На меня смотрела я сама, но не совсем. Это была я из забытой главы моей жизни, воплощение моего восемнадцатилетнего «я». Это было дезориентирующее ощущение, сюрреалистическая встреча с призраком моего прошлого.

Первоначальный шок сменился более тщательным осмотром, который выявил едва заметные, но существенные изменения. В прошлой жизни у меня были каштановые волосы тёплого, насыщенного оттенка, с едва заметными естественными волнами, всегда подстриженные до удобной длины, которая никогда не доходила до лопаток. Теперь же моё лицо обрамлял каскад сияющих золотистых прядей, вьющихся с такой живостью и пышностью, каких у меня никогда не было. Я не могла понять, почему Норина выбрала именно такой стиль — возможно, это был местный обычай, молчаливый протест предыдущего владелицы этого тела или практическая мера, вынужденная затяжной болезнью. Золотистые локоны были подстрижены чуть ниже плеч, не слишком коротко, но уложены с особой тщательностью. Они были аккуратно зачёсаны назад, так, чтобы ни одна прядь не выбивалась, а затем собраны в скромный хвост на затылке.

2

Мои глаза, которые в прошлой жизни были ничем не примечательны — обычная пара серо-зелёных глаз, цвет которых слегка менялся в зависимости от моего настроения, — теперь разительно отличались. Они стали заметно больше, обрамлены чуть более длинными ресницами и обладают такой выразительностью, какой я никогда в себе не замечала. Цвет — глубокий, насыщенный изумрудный, яркий оттенок, который, кажется, почти светится изнутри. Когда я наклонилась ближе, чтобы рассмотреть своё отражение, произошла странная аномалия. На долю секунды мне показалось, что зрачки сузились и превратились в узкую вертикальную щель, как у хищника из семейства кошачьих. Это исчезло так же быстро, как и появилось, и я задумалась, было ли это реальным изменением или просто игрой света, галлюцинацией, вызванной огромным стрессом и дезориентацией, которые я пережила. В моём нынешнем психическом состоянии я бы не стала ставить на кон свою жизнь ради того, что увидела.

Несмотря на эти разительные перемены, основные черты моего лица остались удивительно знакомыми. Та же мягкая овальная форма, те же скромные черты, из-за которых я всегда казалась себе скорее «приятной» или «милой», чем по-настоящему красивой или яркой. Цвет лица у меня был, несомненно, бледным, но это не была болезненная белизна калеки. Вместо этого у него был нежный кремовый оттенок, мягкий тон слоновой кости, который, как я заметила, отстранённо наблюдая за происходящим, прекрасно сочетался с новым золотистым оттенком моих волос.

Поддавшись новому приступу любопытства и странной, почти научной отстранённости, я осторожно приподняла край ночной рубашки, чтобы осмотреть своё тело. И здесь различия с моим прежним «я» оказались на удивление незначительными. Знакомое родимое пятно, которое всегда было похоже на крошечное кофейное пятнышко внизу живота, явно исчезло. Моя грудь, хоть и была маленькой, имела именно тот «родной» второй размер, который был у меня в восемнадцать лет, — ни больше, ни меньше, чем я помнила. Однако самым разительным отличием было крайнее истощение моего тела. Это была не изящная, грациозная худоба; несмотря на то, что у меня от природы широкое телосложение — черта, которую я явно унаследовал из прошлой жизни, — я была ужасающе худой, просто скелетом, обтянутым кожей. Леденящая душу интуиция подсказывала, что такое состояние не может быть вызвано одной лишь болезнью. В этом уровне физического истощения было что-то ещё, что-то глубоко неправильное. Старая поговорка «там, где есть кости, вырастет плоть» давала проблеск надежды, но это тревожное состояние сразу же породило множество вопросов о моём неуловимом опекуне. Вопросы, которые, как я инстинктивно чувствовала, я не могла задать ему напрямую, но которые я была полна решимости выяснить другими, более деликатными способами, если представится такая возможность.

Вдоволь налюбовавшись этим странным зрелищем моего «нового-старого» «я», мой разум, который теперь стал немного яснее, начал задаваться всеобъемлющим вопросом: что именно со мной происходит? Неужели я действительно переместилась в другой мир, в другую реальность? И если да, то почему я так похожа на себя прежнюю, вплоть до мельчайших деталей? Возможно ли такое вообще, особенно учитывая, что в прошлой жизни я была совершенно обычной, ничем не примечательной женщиной? Или всё это было просто бредом умирающего, одурманенного опиоидами мозга, последней яркой галлюцинацией перед концом? Если бы это было так, разве не было бы логичнее проецировать лица знакомых людей на всех вокруг меня? Но кого я на самом деле видел, кроме целителя?

После нескольких минут спокойного созерцания, когда моё бешено колотящееся сердце и сумбурные мысли пришли в порядок, я приняла осознанное решение. Чем бы ни было это явление — настоящим вторым шансом в жизни или тщательно продуманной фантасмагорией слабеющего разума, — я приму его с благодарностью и постараюсь прожить его на полную. Ведь если это действительно была драгоценная возможность, я не хотела её упускать. И если это было всего лишь наваждение, то, тем не менее, это была осознанная жизнь, которая была бесконечно предпочтительнее сокрушительной боли и полной безысходности, которые были моей реальностью всего несколько часов назад. С этим новым чувством цели я решила, что первоочередной задачей для меня будет привести себя в порядок. Приведение себя в порядок, несомненно, сделает отдых более приятным, независимо от того, реальность это или сон. Тем более что моя предыдущая отчаянная попытка «проснуться», ущипнув себя, не принесла ничего, кроме синяка на руке. Да, я, безусловно, приложила все усилия, чтобы проверить эту конкретную информацию.