Рада Теплинская – Душа на замену (страница 16)

Стряхнув с себя остатки сна, я заставила себя проанализировать это странное переживание. С леденящей душу ясностью я поняла, что ощущение движения не было физическим. Мои руки инстинктивно потянулись к животу, стали ощупывать его, но я не обнаружила ничего подозрительного, никаких аномальных уплотнений или дрожи. И всё же на периферии моего сознания, словно мимолетная искра, мелькнувшая в уголке глаза, рядом с моим солнечным сплетением вспыхнула крошечная светящаяся «звезда», которая почти мгновенно исчезла.

Я попыталась снова «посмотреть» на это место, на этот раз осознанно, но ничего не увидела. Только когда мои мысли блуждали, когда мой взгляд стал рассеянным и обращённым внутрь себя, завораживающее сияние появилось снова. Как только я пыталась сконцентрироваться, чтобы зафиксировать его прямым наблюдением, оно упрямо исчезало. Ещё несколько пробных экспериментов привели меня к глубокому осознанию: я могла воспринимать это свечение только тогда, когда смотрела не на себя, а каким-то образом сквозь себя, когда моё сознание переключалось на внутреннее, почти прозрачное видение.

То, что я наконец увидела в этом странном внутреннем мире, повергло меня в шок. Там, уютно устроившись в самом сердце моего существа, в области солнечного сплетения, находился крошечный дракончик изысканной формы. Он защитно обвился вокруг яркой пульсирующей сферы — настоящего клубка светящихся нитей: ярко-золотых, изумрудно-зелёных и с прожилками чистого мерцающего белого цвета.

Сами нити были живыми, они извивались и сворачивались с безмолвной, змееподобной энергией, совершая непрерывный завораживающий танец. Дракон, однако, пребывал в глубоком сне. Его чешуя была мягкой и тёплой, бежевого цвета, что придавало ему вид крошечного довольного котёнка, совершенно обессилевшего после весёлой возни с любимой игрушкой.

Меня охватил сильнейший шок, но вместе с изумлением начало зарождаться понимание — подозрение об истинном, возможно, магическом происхождении этого необычного видения. Проверяя своё новое восприятие, я распространила это «внутреннее зрение» за пределы себя, на знакомую обстановку моей комнаты.

Трансформация была мгновенной и захватывающей дух. Знакомая мне твёрдая реальность растворилась, и я увидела, что всё — стены, мебель, сам воздух — было всего лишь замысловатым гобеленом, сотканным из бесчисленных нитей множества сияющих цветов.

Они мерцали, танцевали и переплетались в великолепном, постоянно меняющемся узоре, и каждая нить светилась сама по себе. Я осторожно протянула руку, пытаясь прикоснуться к этой неземной ткани. Моё прикосновение вызвало неожиданную реакцию: белые и зелёные нити, повторяющие те, что были внутри меня, казалось, откликнулись на моё присутствие и мягко обвились вокруг моих пальцев, словно приветствуя меня. Но другие цвета ускользали, словно жидкий свет. А некоторые, когда я нажимала слишком сильно, давали слабый, безобидный разряд, едва заметное, но безошибочно распознаваемое «нет», которое скорее пугало, чем причиняло боль.

16

Моё заворожённое созерцание этого неземного великолепия было внезапно, но не неприятно прервано Лиссией, которая грациозно вошла в комнату, неся небольшой, искусно сервированный столик с поздним завтраком.

После на удивление сытного завтрака — утренние откровения, похоже, никак не повлияли на мой аппетит — я начала готовиться к предстоящему дню. Я надела вчерашние удобные брюки и тунику. Лиссия, как всегда внимательная, крутилась рядом и то и дело предлагала помочь мне с причёской или одеждой, но я мягко отказывалась. Такое личное участие было совершенно чуждо моему воспитанию, и я предпочитала сама распоряжаться своим временем. Всё это время я размышляла не о драконе или нитях, а о гораздо более насущной и практической проблеме: как начать важный разговор с Лиссией и, что ещё важнее, где его провести.

Я вспомнила вчерашний вид из моего окна: за пределами участка я не видела никаких других построек, только далёкие леса и холмы. Это наводило на мысль о том, что вокруг дома есть парк или большой сад. Я рассудила, что такая обстановка на свежем воздухе обеспечит хоть какое-то уединение, чего нельзя сказать о тщательно продуманных интерьерах особняка. Хотя я прекрасно понимала, что в мире, пропитанном магией, настоящая приватность может быть лишь иллюзией, открытый сад казался мне менее уязвимым для наблюдения, чем закрытые комнаты в волшебном доме. Я решила, что это лучшее место для конфиденциального разговора.

Притворившись, что меня слегка подташнивает, я спросила Лиссию, не будет ли она так любезна составить мне компанию на короткой прогулке по саду. Она без колебаний согласилась, и на её лице отразились спокойствие и понимание. Тогда я поняла, что моя тщательно продуманная стратегия, возможно, была не так уж необходима.

По безмятежному выражению её глаз было ясно, что Льер Виллем уже провёл с ней «разъяснительную беседу». В глубине души я надеялась, что, даже если она была «введена в курс дела», мне всё же удастся выведать у неё какую-нибудь правдивую информацию, выходящую за рамки тех параметров, которые установил её господин.

Как раз в тот момент, когда мы переступали порог, готовясь окунуться в буйство зелени сада, утреннюю тишину прорезал резкий и неприятный голос. Это был Льер Виллем, и его присутствие мгновенно охладило нарастающее тепло дня. С холодной властностью он объявил, что после обеда придут портной и сапожник. Их задача: снять с нас мерки, чтобы потом подобрать «гардероб» — это слово повисло в воздухе, отягощённое невысказанным.

Его взгляд, холодный как лёд, пронзил Лиссию, задержавшись на ней с угрожающей силой. Его голос, ставший теперь леденящим шёпотом, в котором было больше угрозы, чем в крике, подтвердил:

— Полагаю, ты помнишь наш предыдущий разговор и воздержишься от любых… неосмотрительных поступков.

Невысказанное предупреждение прозвучало как суровое напоминание о том, что он держит нас на коротком поводке.

В моей голове хлынул поток невысказанных ругательств, столь же ярких, сколь и вульгарных. Его наглость и плохо завуалированная угроза разожгли во мне искру дерзкой ярости. Не оглянувшись, не сказав ни слова на прощание — или хотя бы в знак благодарности, — я развернулась на каблуках и зашагал прямиком в манящий сад.

«Сад» на самом деле представлял собой великолепный раскидистый парк, который больше тяготел к необузданному величию, чем к ухоженной аккуратности. Воздух сам по себе был настоящим откровением — чистый, свежий и почти ощутимый, что резко контрастировало с удушающей атмосферой внутри поместья. Он был наполнен ароматом зелени, зарождающейся жизни, без едкого привкуса дыма или сажи. Мои лёгкие наполняли лишь чистые, пьянящие ароматы свежих листьев, влажной земли, свежескошенной травы и цветущих растений. Извилистые тропинки, одни из которых купались в тёплых лучах утреннего солнца, а другие скрывались в прохладной, пятнистой тени под замысловатыми кронами древних высоких деревьев, манили к себе.

На драгоценную, украденную у времени минуту удушающая тяжесть моей амнезии, леденящие душу угрозы Виллема и сбивающая с толку неопределённость моего положения отошли на второй план. Я шла, дышала и просто существовала, позволяя чистой, безудержной красоте вокруг меня поглотить меня.

В конце концов, когда величественное поместье превратилось в далёкий силуэт, мой тактический склад ума начал возвращаться. Это был мой шанс. Мне нужно было найти укромное местечко, оазис уединения, где я могла бы аккуратно выведать информацию у Лиссии. В просторном парке было много скамеек и уединённых беседок. Заметив одну из них, почти полностью скрытую пышной завесой плюща — идеальным укрытием от посторонних глаз и ушей, — я притворилась, что внезапно устала. Со вздохом, который прозвучал убедительно искренне, я мягко подтолкнул Лиссию к этим зелёным объятиям.

Опустившись на прохладную каменную скамью, я прислонилась спиной к крепкой, увитой плющом стене беседки и украдкой наблюдала за Лиссией сквозь полуопущенные ресницы. Возможно, мне хотелось верить в то, что она вот-вот сорвётся, но её молчание было похоже на хрупкую плотину. Она ёрзала, сложив руки на коленях, и бросала на меня быстрые взгляды, словно искала разрешения или возможности высказаться.

Выждав ещё несколько тщательно отмеренных мгновений, чтобы тишина воцарилась вокруг, я медленно открыла глаза и встретилась с ней взглядом, в котором, как я надеялась, читались мягкое понимание и искренняя мольба. Мой голос, намеренно тихий, едва громче шёпота, звучал умоляюще.

— Лиссия, — начала я, — я знаю, что Льер запретил тебе говорить, и я действительно понимаю, чем это чревато… но эта амнезия, эта пустота — это невыносимое бремя. Не могла бы ты просто рассказать мне то, что я должна знать? О Льере Виллеме, его семье… обо всём, что могло бы пролить хоть немного света?

Мои тщательно подобранные слова прорвали плотину. Теперь стало ясно, как отчаянно Лиссия пыталась сохранить свои секреты, как давило на неё бремя молчания. Наше общее прошлое, каким бы оно ни было, казалось, связывало нас гораздо сильнее, чем моя нынешняя роль «подопечной» Виллема, страдающей амнезией.