Р. Баркер – Костяные корабли (страница 4)

Он стал обычным членом команды.

Миас стояла на том месте, где должен был находиться он, хотя никогда этого не делал; ни один из членов команды «Дитя приливов» не сидел на веслах, и любой бы рассмеялся, если бы Джорон попросил. К тому моменту, когда ему удалось пробраться по опасному песку через пляж, Миас уже спустила лодку на воду, ему пришлось войти в море, и соленая вода обожгла сотни мелких порезов на ступнях. Джорон забрался в лодку, не обращая внимания на стекавшую с него воду, и почувствовал себя униженным, когда жаркое солнце принялось высушивать влагу с его одежды. Он взял весла и вставил их в уключины.

– Глупо оставлять лодку здесь, – сказала она.

– Кто станет красть лодку, которая годится только для мертвых? – спросил Джорон.

– Мертвые, – ответила Миас и указала на «Дитя приливов», который неподвижно застыл вдалеке.

Волнение на море никак не сказывалось на корабле, он выглядел неподвижным, как скала, о которую разбиваются души.

– Я оставил лодку на берегу, чтобы они не смогли ею воспользоваться, – спокойно сказал Джорон, хотя ему хотелось кричать.

Неужели она не понимает, что команда воспользовалась бы лодкой, чтобы сбежать, если бы он оставил ее на корабле?

– Ну, если они обычные люди, то некоторые определенно умеют плавать, не так ли? – Она не стала оборачиваться, чтобы посмотреть на его реакцию, оба знали, что Миас права. Единственная причина, по которой лодка оставалась на пляже, состояла в том, что команда была настолько пьяна, что они думали о побеге ничуть не больше, чем он. И вновь влажная одежда, прилипшая к телу, вызвала у него стыд. – Возможно, это прошло мимо твоего внимания. – Миас указала на «Дитя приливов». – Но у них уже есть корабль. – Он посмотрел на нее, чувствуя себя полнейшим глупцом. – А теперь греби, – нетерпеливо сказала она, даже не посмотрев на него. – Я хочу взглянуть, насколько плохая команда у такого отвратительного супруга корабля, как ты.

Теплая влажная одежда прилипла к коже.

3. В тени Черного корабля

Черная вода – так называли грязный участок, где обломки корабля делали воду немного более плотной, создавая препятствие вокруг корабля.

Вода здесь была черной не только по названию. Если посмотреть на отражавшийся в ней корпус «Дитя приливов», возникало ощущение, будто ты приближаешься к бездонной дыре, как в тех местах, где дно под кораблем уходило вниз, и дети палубы слышали призыв Старухи присоединиться к ней в глубинах моря. Еще несколько мгновений назад Джорон направлял лодку по прозрачной зеленой воде, где под ними мягко парил розовый песок, и вот уже оказались в холодной тени корабля и плыли сквозь темноту в сторону мрака: жизнь уходила в смерть.

В военно-морском флоте Ста островов существовали правила встречи супруга корабля: команде следовало криками сообщить о его прибытии, трубить в горны, одеться и салютовать. Удачливая Миас, устроившаяся на клюве флюк-лодки, ничего этого не получила; не удостоилась даже простейшей вежливости – сброшенной вдоль борта лестницы. И, хотя она ничего не сказала, Джорон чувствовал, что Миас оскорблена до самой последней степени, и он видел, что все мышцы ее тела напряжены до предела. Когда флюк-лодка находилась на расстоянии пяди от «Дитя приливов», она прыгнула с клюва, и внезапное нарушение веса опустило лодку в глубины черной воды, но плавучесть вытолкнула обратно в фонтане белой пены, попытавшейся – без всякого успеха – последовать за Миас Джилбрин на борт корабля. Там, где вода упала обратно, она потревожила объедки и гниющий мусор, оттолкнув их от гладких черных ребер корпуса, словно Миас бросила вызов тяготению.

Оказалось, что она не нуждалась в лестнице; сам корабль стал для нее ступеньками, каждый выступ и острый край, каждая деталь, заставлявшая Джорона нервничать – ведь он знал, что они существовали для того, чтобы отнимать жизни, уничтожать плоть, убивать женщин и мужчин, размазывать их по корпусу, – она легко избегала опасности, ее ноги в сапогах находили опору между клинками – корабля, а руки инстинктивно чувствовали, за что можно ухватиться и не порезаться. Она двигалась к цели спокойно и уверенно, хотя никогда прежде не видела «Дитя приливов», никогда не взбиралась по его крутым бортам, никогда не изучала корпус на предмет гниения, не проверяла изгибы его поверхности. Все это ничего для нее не значило. Отец Джорона рассказывал о тех, кто «рожден для моря», но Джорон не понимал его слов. И вот он увидел Миас.

Через мгновение она перемахнула через поручни и оказалась на палубе. Джорон услышал топот ног по сланцу, когда привязывал флюк-лодку, затем звук удара сапога, врезавшегося в тело. Он быстро забрался на корабль, но проделал это гораздо осторожнее, чем она. До него доносились голоса, удивленные, рассерженные, и он почувствовал, как внутри у него что-то задрожало. Он знал свою команду, семьдесят два человека, что ходили на «Дитя приливов». Некоторые провели на корабле годы, другие только месяцы, но среди них не нашлось бы никого, к кому он мог повернуться спиной, не опасаясь, что тот достанет курнов, но Миас была бесстрашной и уже выкрикивала приказы пронзительным голосом.

– Встать! Встать! Я не позволю вам валяться на сланце. Возможно, Твайнер вас опасался, но я не знаю, что такое страх. Последняя женщина или мужчина, которые окажутся лежащими на палубе, – удар сапога по телу, – узнает укус веревки. – Крик, что-то невнятное. – Мне без разницы, что ваша кожа обгорела, когда вы пьяные спали под Глазом Скирит, вы заслужили ожоги. И вам станет много хуже, если вы не будете мне подчиняться.

Джорон перелез через поручни и обнаружил, что команда – его команда — стоит вокруг Миас в полнейшем недоумении, словно их застало врасплох проклятие Южного Шторма, налетел внезапный шквал и разбил корабль о невидимые скалы и рифы островов Лайро. Он разделял их чувства. Она была подобна могучему урагану, полна ярости, как Мать, которая явилась к ним, чтобы учинить хаос и потребовать справедливости. Миас прошла на корму корабля, где находился невысокий помост – там по традиции стояли только офицеры и рулевой. И когда она шагала между небрежно сложенными кучами веревок и огромными дуговыми луками со спущенной тетивой – легко перепрыгнув через кое-как сложенную груду крылоболтов – по пути она лягала всех, кто оказывался у нее на пути.

– Встать! Встать! – кричала она. – Прочь с моей палубы! Прочь с кормы, если только вы не считаете, что способны выступить против меня! – Удар ноги, затрещина, оглушительный вихрь ярости и грохота, яркие цвета на фоне тусклых оттенков серого, на фоне похмелья – команда «Дитя приливов» стояла вялая и унылая, как их судьба, и смотрела на женщину в двухвостой шляпе.

«Интересно, – подумал Джорон, – хотя бы один из них вспомнил обо мне? Где я сейчас и что со мной случилось?»

Скорее всего, нет, решил он, стоя между двумя огромными дуговыми луками, и сочившаяся из его горящих царапин на ступнях кровь окрасила воду вокруг ног – медленно расползавшиеся темно-красные ручейки на фоне серого сланца палубы.

Нет, команде не было до него дела. Иногда они с интересом за ним наблюдали, когда он возвращался, чтобы, выполняя одну из своих обязанностей, раздать каждому несколько монет из их доли. Головы поворачивались в его сторону, и холодные глаза следили за ним, когда он спускался в большую каюту супруга корабля.

Там стоял сундучок, в котором лежали его жалкие вещи – их стало еще меньше с тех пор, как он в первый раз поднялся на палубу – денег, которые он получал, никогда не хватало, чтобы купить самое необходимое в рыбацком поселке. Всякий раз, когда он покидал «Дитя приливов», Джорон тревожился о своем сундучке, однако не мог взять его с собой – тем самым он отрекся бы от власти, которой обладал, ведь тогда любой член команды мог сказать, что он сбежал с Черного корабля. А когда он возвращался, ему было страшно подойти к сундучку, он боялся обнаружить взломанный замок, и тогда его власть исчезнет – какая власть?

И в долгие жаркие ночи, когда он, страдая от клаустрофобии, спал в разваливающейся лачуге, ему часто снился сломанный замок, быстрый удар ножом в спину и кровь на белых костяных досках большой каюты. Свет наконец начинает меркнуть, когда «Дитя приливов» берет свое и передает его усталую душу в руки Морской Старухи, которая поджидает каждого.

Но этот момент так и не наступил, и всякий раз, когда Джорон видел, что замок не пострадал, он ощущал глубоко внутри, что его власть, пусть и совсем незначительная, сохранилась. И только сейчас, глядя на покрасневшие спины своей бывшей команды, Джорон понял, как сильно ошибался и каким ужасным глупцом был все это время. Морские сундучки священны для любого из детей палубы, и совать свой нос в чужой значило нарушить одно из множества суеверий, вроде того, чтобы бросить краску на причал или основание костяного шпангоута, который нельзя ломать.

Они не обращали на него ни малейшего внимания, когда он стоял, и его ноги медленно кровоточили, но ни один из них не мог отвести глаз от Миас, расхаживавшей взад и вперед, точно фираш в клетке. В ней жила не вызывавшая сомнений ярость, нечто внутреннее – ревущий, пусть и невидимый огонь, однако, они его чувствовали по жестким движениям ног и рук и свирепому взгляду, оценивавшему состояние палубы. Она пинала пустые бутылки и разбросанные веревки, у нее шевелились губы, когда она шагала по корме. Возможно, мысленно она повторяла слова, которые собиралась сказать команде? А пряди седых, синих и красных волос мерцали, точно молнии далекой бури.