Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 50)
А ведь в моих руках был целый чемодан. С печатями, с документами, с сетками координат.
Юноши, впервые идущие на свидание с любимой! Вы не знаете, что значит волнение! Вы понятия не имеете, что такое страсть! Вы и не узнаете ее, если у вас никогда в жизни в руках не окажется чемодана с военными документами противника.
Но тут я вспомнил второе правило разведчика. Спокойствие, благоразумие, рассудительность! «Не торопись! — сказал я себе. — Внимание и спокойствие! и еще раз внимание!» И я стал лазить по дымящемуся лому самолета.
Самолеты сбивали мы и раньше: «стрекозы», «рамы», парочку «юнкерсов», но этот был особенный. Простая транспортная машина № 0136, мотылек, всего за три недели до своей смерти родившийся из кокона завода «Герман Геринг». Недолго прожил ты на свете, фашистский трехмоторный мотылек!
Но вез он интересных пассажиров. Среди трупов, выброшенных ударом в сторону и поэтому не обгоревших, были оберст артиллерии, майор-танкист (тот, что с перевязанной ногой) и майор полевой жандармерии или кавалерийских частей (и у тех и у других цвет окантовки одинаков — желтый). Все остальные или сгорели совсем, или настолько были обезображены, что никаких суждений о них я, даже будучи высокого мнения о своих шерлок-холмсовских способностях, составить себе не мог.
По остаткам документов, одежды, дневников я мог судить, что это были офицеры, имевшие какое-то отношение к группировке войск Клейста. «Может, офицеры связи генштаба?» — думал я, спотыкаясь о железо, торчавшее из земли, и набивая себе шишки на лбу. Уже вечерело. Каждый кустик был мною и моим переводчиком и помощником Мишей Тартаковским осмотрен, каждая обгоревшая бумажка поднята, отпороты погоны с трупов, осмотрены «зольдбухи»...
Все! Остается только чемодан.
— Поехали, Миша! — с печальным вздохом сказал я своему чичероне.
— Поехали, а то как бы на заставах не подстрелили.
— А ты знаешь сегодняшний пароль?
— Нет.
— И я не знаю!
— Придется ехать и все время громко разговаривать.
— И еще громче ругаться?
— Ну да. Единственный способ, когда не знаешь пароля, чтобы не быть подстреленным часовым.
— А интересно, что все-таки в чемодане?
— Конечно, интересно. Но меня интересует еще больше: почему, когда подъезжает человек и тихо говорит, что он не знает пароля, в него стреляют, а если он едет и за километр ругается, его пропускают?!
— Не знаю. Психологически это, вероятно, объясняется просто: мы даем часовому время подготовиться к встрече с нами. Он уже все обдумал и спокойно ждет нас. А если сразу — надо либо пропускать, либо стрелять. А подумать человеку и некогда.
— Верно. А может, потому не стреляет, что считает: мы его боимся. Знаете, когда дети остаются в темной комнате, они всегда разговаривают и ни на минуту не умолкают.
— Доезжаем. Давай начинай свой детский разговор.
— Товарищ подполковник! — заорал Миша. — Не гоните так коня, моя кобыла спотыкается. Не успеваю.
— А какого лешего? Видишь, вечереет! Так с тобой еще на заставу напорешься. Чорт дернул меня за тобой ехать на твоей кляче! Ну, куда ей за моей угнаться! — кричал я все громче.
Ехали мы отнюдь не рысью, а просто тихим шагом.
— Стой! Восемь? — раздался из темноты требовательный вопрос.
— Какой восемь? Какой восемь? — сразу ответил Миша. — Не видишь, помощник командира части едет. Восемь, восемь...
— Да слышу, слышу, а так для порядка... Восемь, — продолжал он уже более миролюбиво.
— Не знаем мы пароля, — ответил ему я.
— Так бы и сказали. Вона карнач, он вам скажет.
Пароль был тринадцать.
Это значит, что на окрик восемь нужно было добавить число, давшее при сложении тринадцать, то есть пять.
Когда карнач сообщил мне пароль, я подумал честолюбиво: «Чорт возьми, ведь пароль тринадцать, а число это для меня явно везучее. Чем чорт не шутит, а?
И я стал любовно поглаживать немецкий чемоданчик с сургучными печатями.
Дав удила коню и фантазии, я принялся строить всякие радужные планы. Конечно, я не был разведчиком, только вчера взявшимся за это дело, и уже хорошо знал, что все на свете профессии — это труд, труд кропотливый и дающий результаты по капле, по песчинке, труд многих людей, но... была темная ночь, пароль был тринадцать. Возле меня не ругался придирчивый Ковпак, не «воспитывал» меня Руднев, и мог же я хоть в это неслужебное время фантазировать, о чем мне угодно. «Тем более, — думал я, — ведь это же все реально. Чемодан с документами немецкого генштаба.
Стратегия!!!
— ...или по крайней мере пресловутого Клейста: оперативное искусство!!
— ...дневники летчиков, оберста и других важных персон; ну, хотя бы что-нибудь из немецкой тактики!!!
— в моих руках».
Нет, юноши и девицы, идущие на первое свидание, ничего вы не понимаете! Вы не знаете, что значит дрожать от волнения темной ночью ранней весны.
Три дня и три ночи мы сидели с переводчиком Мишей над содержимым чемодана. Серной кислотой догадки мы пытались проникнуть в смысл документов. Там была и книга шифровок штаба Клейста за сорок второй год и много, много карт: отчетных, оперативных, карт с приказами. И среди них одна большая километровка, еле помещающаяся на полу комнаты, а на ней наверху надпись: «Von russischer Karte abgelegt».
И на карте — вся Изюм-Барвенковская операция. Ее начало и развитие. Поползав по остальным картам, я увидел ее конец.
В эти дни я впервые ощупью бродил по большим штабным дорогам, по глухим тропам, перекресткам и тупикам войны.
«Да, — думалось мне. — Недаром пароль был тринадцать в этот ясный весенний день!» Весенний и ветреный день 2 февраля, прижимавший немецкие самолеты к земле, к верхушкам тополей и ясеней, столетиями росших в парках польских магнатов на украинской земле.
Мы простояли в Большом Стыдне дня четыре. Кроме работы над документами группировки фон Клейста, у меня было много других забот. Не обошлось и без неприятностей. Захваченный Ленкиным бургомистр сбежал в третью ночь. Часовой дал по нему несколько выстрелов и слышал, как он вскрикнул, но найти его так и не могли. В ночной темноте-неразберихе толстопузый бургомистр скрылся, как иголка в пуховой подушке.
После памятного случая под Владимирцем мы стали все больше интересоваться националистами. Я провел с разведчиками несколько инструктивных бесед, потребовав от них сведений об этом новом, нами еще не изученном и малопонятном противнике. К моменту нашего прихода в район Большого Стыдня мы уже располагали большим количеством фактов, но еще полностью не разобрались в них. Факты часто не вязались между собой, а иногда и противоречили один другому. Одни данные указывали на прямую связь националистов с немцами, с гестапо, с жандармерией, другие же говорили о том, что часть вооруженных отрядов националистов ведет борьбу с оружием в руках против немецких оккупантов.
Но уже тогда, в начале 1943 года, я начал улавливать известную закономерность: там, где движение шло снизу, оно часто бывало антинемецким. Но там, где верховодили галичане, сразу появлялась связь с немцами, иногда очень скрытая, тщательно законспирированная, а иногда и открытая.
Еще во время стоянки в Глушкевичах в декабре 1942 года до нас доходили смутные слухи о каком-то Тарасе Бульбе. В Большом Стыдне мы все чаще слышали новое имя «Муха». Мы уже знали, что большинство националистических атаманов тщательно скрывают свои настоящие имена и действуют под кличками, или, как они называли свои вымышленные имена, «псевдо». Муха — было явное «псевдо». Разведка и охранение второго батальона Кульбаки, выдвинутого нами заслоном от Ровно километров на восемь южнее Большого Стыня, столкнулись с вооруженной группой националистов. Боя с Кульбакой они не завязывали, но в то же время на переправе через реку Горынь заняли оборону фронтом к нам и задержали нескольких разведчиков. Одного из них, подержав некоторое время, отпустили к нашему командованию с предложением начать переговоры. Кульбака согласился и пригласил к себе парламентеров, потребовав, чтобы это были обязательно ответственные лица. Когда они к нему явились, он задержал их, потому что продвигавшаяся вторая группа разведчиков его батальона была обстреляна цепями противника. Пришлось вмешаться в это дело Ковпаку. А так как парламентеры все равно были уже задержаны, то мы и решили вызвать их к себе и самим выяснить, что же это за люди.
Парламентеры были доставлены в штаб. К нашему удивлению, оба оказались молодыми хлопцами лет по двадцати-двадцати пяти. Один из задержанных был командиром националистического формирования, носившего название «Курень». Высокий прыщавый блондин в штатском пальто, с шелковым кашне на шее и в очках на угреватом носу, быстрый, подвижной, с уверенными глазами. Руки у него были потные, с длинными пальцами, нервно перебиравшими борта модного пальто. Второй — высокий, черноволосый. Хрящеватый нос с горбинкой, упорный взгляд карих глаз и широкая ладонь мужицких рук. Одет в крестьянский кожух с расшитым воротником, из-под которого выглядывал бархатный лацкан немецкого мундира. Это и был Муха. Молодой человек лет двадцати пяти, но когда разговор пошел в открытую, выяснилось, что ему и того меньше. Начали с сугубо военных вопросов: мы требовали, чтобы цепь националистов очистила дорогу и не мешала нам продолжать путь; парламентеры настаивали на том, чтобы мы изменили маршрут.