Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 41)

Особенно много шума и смеха вызвал взрыв магнитной мины на печке у начальника «бюро труда», изменника, подлеца, ведавшего угоном в Германию наших людей, Взрыв случайно произошел тогда, когда через Житковичи к нам летел самолет. Взрывом разнесло печку и сожгло дом. Население торжествовало, уверенное, что одной-единственной бомбой, брошенной с самолета, летчики разбомбили гнездо самого ненавистного человека в районе. Легенды о самолетах, специально нащупывающих гнезда отъявленных изменников, ловко пущенные Кашицким, еще больше усилили эффект.

Я в новой должности руководил разведкой, может, необычно, не по писанным правилам. По своей давней привычке узнавать людей, которыми руководишь, не только по их анкетным данным, а стараясь понять и их душу (разумея под душой скрытые, не выявленные в действии, потенциальные возможности человека), я занялся прежде всего изучением разведчиков главразведки. Опасность подстерегает разведчика тысячами глаз, а он может противопоставить ей лишь зоркость пары своих, да еще сметку, быстроту мысли и воображения, улавливающих и фильтрующих звуки, краски, запахи. Он должен читать неуловимые знаки природы, рассказывающей ему о присутствии врага. Разведчиков в отряде было более восьмидесяти человек, включая и моих восемнадцать автоматчиков из тринадцатой роты. Но стиль, классический почерк разведчика определяли все же несколько человек. Черемушкин и Мычко — отчаянные хлопцы, действовавшие всегда решительно и с налета, Ванька Архипов — хитростью, юмором, так сказать артистически. Это он, еще в первые дни организации отряда, явился в невообразимом штатском наряде в отряд, был принят за немецкого шпиона и чуть не расстрелян. Затем, уже став разведчиком, он задержался как-то в селе у знакомого колхозника и опомнился лишь тогда, когда село было полностью занято немцами. Он переоделся, сунул свою винтовку в мешок, вскинул его на плечи и промаршировал по улице села, где его знало почти все население, мимо немцев. Хотя, по его собственному признанию, душа у него и была в пятках, по все же у этого неисправимого штукаря хватало духу подморгнуть бабам, стоявшим у журавля, и крикнуть им весело: «Смотрите, бабы, как я из Гансов дураков делаю». Бабы с замиранием сердца смотрели, как проходил вихляющей походкой мимо немцев этот лихой партизан. А чем еще можно победить истосковавшееся сердце солдатки, даже если смерть скалит на тебя свои зубы, как не лихостью и уменьем в любой обстановке кинуть безносой в лицо презрительную шутку?! Словом, Архипов, или, как его прозвали в отряде, Ванька Хапка, был прирожденный артист. Каждая разведка у него была спектаклем. Но все же, увлекаясь, он часто забывал основное задание и мог выделывать свои фортели без пользы, так просто, забавы ради. Словом, разведчик был мало дисциплинированный, нецелеустремленный, но веселый и музыкальный. Я уже на Князь-озере пришел к выводу, что Хапку посылать надо на дела рискованные и интересные, но там, где требовалось получить точные сведения и в строго ограниченный срок, его кандидатура была мало подходяща.

Митя Черемушкин — разведчик-асс. Вологодский охотник. Еще с детства развитая способность выслеживания как бы определила ему место разведчика на войне. Он и на марше ходил осторожной, охотничьей поступью и, принюхиваясь к дороге, лесу, людям, зорко всматривался своими озорными глазами в темноту. Это он обучил Толстоногова, горожанина-еврея, разведывательному искусству. Тот природной сметливостью перенял приемы Черемушкина, и часто они ходили в разведку вдвоем. Когда же в разведку шел весь взвод Черемушкина, то только своему ученику Толстоногову доверял командир взвода итти первым. Если приходилось отлучиться или делить взвод на две группы, то во главе второй группы он тоже назначал своего помощника.

Закадычный друг Черемушкина, Федя Мычко, такой же плотный и круглолицый, отличался от своего корешка лишь более светлыми волосами и более буйным нравом, особенно во хмелю. Правда, и Черемушкин кротостью и тягой к трезвенности не обладал. Единственным способом укротить разбушевавшихся корешков — командиров взводов капитан Бережной считал уже испытанный им дважды окрик: «Комиссар идет». Услышав эти слова, оба хлопца моментально превращались в милых, забавных медвежат, которые забивались куда-нибудь подальше на сеновал или в сарай, где тихо и миролюбиво урчали о том, «что, мол, выпили они самый последний раз и что ведут они себя тихо и мирно».

Несмотря на неразрывную дружбу, между Черемушкиным и Мычко шло скрытое и яростное соревнование, и не дай бог, если кто-нибудь из разведчиков Мычко получал замечание за плохо выполненную разведку, тогда как хлопцы Черемушкина удостаивались похвалы или благодарности. Мычко ходил хмурый, а бедный проштрафившийся разведчик боялся показаться своему командиру на глаза, пока каким-либо сногсшибательным делом не поправлял свою репутацию.

На особом счету был командир отделения Гомозов. Тихий и спокойный, он был замечателен своей выносливостью и мог вести разведку буквально по нескольку суток подряд. Его обычно мы посылали в дальние разведывательные рейды, иногда на сотни километров в сторону от пути отряда.

Немного обособленным был взвод конных разведчиков. Раньше им командовал Миша Федоренко, по прозвищу «Ба-ба-бабушка». Он немного заикался и когда заходил в хату, говорил, потирая руки и смеша своих бойцов и хозяев:

— Ба-ба-бабушка, вари картошку, тащи огурцов, а пол-литра у солдата всегда найдется. Выпьем, милая с-старушка.

Тетки всегда с радостью угощали после такого вступления.

Мишу Федоренко ранило в Бухче вместе с Горкуновым, и мы их отправили на Большую Землю с первым же самолетом Лунна. Сейчас отделением командовал сибиряк Саша Ленкин, по прозвищу «Усач». Усач пробился к Ковпаку из окружения под Оржицей еще в сентябре 1941 года. Был известен военной выправкой, удалью, неважной дисциплиной и любовью к лошадям, на которых ездил мастерски. Посадкой в седле он приводил в восхищение Михаила Кузьмича Семенистого. Одет был всегда опрятно, я бы сказал — изысканно. Имел и недостатки: слабоват был по «женской части». Винить его в этом было трудно, так как, то ли благодаря его внешности, то ли еще почему-либо, но девчата и молодухи сами липли к нему, как мухи на мед. Словом, все его достоинства, недостатки были сугубо кавалерийского происхождения, и никому из нас и в голову не могло притти, что этот лихой «гусар» до войны владел ультрамирной профессией — бухгалтера леспромхоза.

Имел он еще один недостаток: любил посмеяться над партизанами других соединений, воевавших слабо. Помню, когда впервые Ковпак пришел в Брянские леса, Ленкин как-то ехал через деревушку Смир-ежи, которую занимал крупный партизанский отряд, состоящий из военнослужащих. Навстречу Ленкину шел человек в военной одежде с петлицами, на которых были нашиты самодельные знаки различия капитанского звания. Ленкин, ехавший во главе отделения конников, остановил коня.

— Товарищ капитан, почему не приветствуете? — строго спросил он.

Капитан остановился, глядя на незнакомого военного, недоумевая, шутит или серьезно говорит с ним щеголеватый ездок. До этого времени в лесах на строевую подготовку и на субординацию что-то не особенно обращали внимание.

Ленкин нервно похлопывал стэком по голенищу.

— Почему не приветствуете?

Капитан растерянно посмотрел на неизвестного начальника, Военный костюм, внушительные усы, прекрасная лошадь и, самое главное, два трофейных пистолета на поясе и новое немецкое седло — столь редкие трофеи в мало воевавших «лесных» неподвижных отрядах показались ему подтверждением высоких полномочий неизвестного,

— Прошу прощения, товарищ начальник... — смущенно пробормотал он.

— Извинения мало, пройдитесь обратно... быстрей, быстрей. Теперь — шагом а-а-арш... командовал ефрейтор Ленкин оторопевшему капитану. Тот прошел перед ним строевым шагом. Сделав еще несколько замечаний насчет того, как держать грудь вперед и убирать живот и на каком уровне полагается находиться локтю, и еще немного погоняв совсем обалдевшего капитана, Ленкин ускакал галопом. Сопровождавшие его конники чуть не сорвали его затею, начав прыскать в рукава, глядя, как капитан «ел» глазами рядового разведчика.

Они-то и разболтали в отряде об этом случае.

На другой день все партизаны с удовольствием говорили о выходке Ленкина. Дошли слухи и до командования. Комиссар вызвал Ленкина к себе и стал ему строго выговаривать. Тот слушал, слушал, а затем брякнул:

— Товарищ комиссар, а может, наш рядовой у них за генерала сошел бы. А я все-таки как-никак отделенный командир.

— Это что за зазнайство? — вспылил комиссар. Он еще долго распекал лихого кавалериста-забияку.

Когда тот ушел, Ковпак, сидевший до сих пор молча, повернулся в телеге на другой бок.

— Трымать хлопцив треба, щоб не зарывалысь. А все ж таки з цього хлопця толк буде. Гордость у чоловика есть, а без гордости який солдат? Ни, Семен Васильевич, ты его за це бильше не ругай... 3 тих капитанив, що по лисам поховалысь, толку все равно не дождешься, а з цього усатого буде вояка, щоб я вмер, буде...

— Ну, знаешь, так мы можем далеко зайти, — возразил комиссар.

— Далеко, чи близько, а чоловик за честь своего отряда бореться. А як получаеться у него це по-хулиганьски — наше дило навчыть. Вершигора, а ну, пошли на самое трудное дило Ленкина, и хай соби охотников набере...