Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 38)

Первый батальон насчитывал до 800 человек, остальные три — по 250-300 человек. Эта странная, с военной точки зрения, организация складывалась исторически, в боях и в муках рождения нового человеческого коллектива, и никому в это время не приходило в голову ломать эти формы, освященные традициями.

Армия не только воюет, жизнь ее состоит из сложных хозяйственных, учебных, организационных процессов. Вопросы снабжения ее продовольствием, одеждой, обувью и оружием — одни из самых главных. Но как их решать в тылу врага? Продовольствие — это самое легкое дело. В первые месяцы войны было много всяческих складов продуктов, захваченных немцами, многие из них слабо охранялись и отбить их у врага не представляло особого труда.

Оружие добывалось труднее. В первую зиму часть оружия добывалась у населения, подобравшего его при отступлении Красной Армии, остальное бралось в бою. А вот одежда, обувь — это был, пожалуй, самый сложный вопрос. В первые месяцы организации отряда этот вопрос еще не ставился. Но к зиме сапоги поизносились, поистрепалась по лесам и кустам захваченная из дому одежонка. Начались холода. Одежда стала самым острым, самым больным местом.

Были лихие хлопцы, которые в боях захватывали много немецкого обмундирования, но комиссар Руднев, «совесть отряда» — человек, не только руководивший боями, но и устанавливавший нормы поведения, мораль, — вначале отрицательно относился к людям, напялившим на себя мундир врага. И действительно, многие брезгливо относились к зеленой шинели немца, светло-коричневому мадьярскому мундиру...

— Вроде и неплохое сукно, да не наше — козлом пахнет, — говорили вчерашние колхозники, выбрасывая захваченную одежонку и стараясь добыть к зиме ватный пиджак с воротником, а еще лучше хороший кожух. Но, вникая глубже, мы нащупали суть, если хотите, политическую сторону этого интендантского вопроса. И, нащупав, увидели, что этот, на первый взгляд, интендантский хозяйственный вопрос, по существу дела, становился главным рычагом, регулирующим взаимоотношения с населением. Крестьянин, мирный житель, если ему и приходилось поделиться с партизанами куском хлеба или мяса, как правило, делал это с охотой. Много ли партизан съест, да и съест он раз-другой, а при налете на немецкие продсклады вернет взятое сторицей. А вот сапоги... это уже дело похуже. Взятые у дядьки сапоги отворачивали население от нас, оно начинало смотреть на партизан как на грабителей. Интендантство становилось политикой. Нужно было учитывать это, и к осени 1942 года мы пришли к заключению, что единственный правильный выход — это стимулировать переход на одежду врага. Зимой сказанная Колькой Мудрым фраза сразу облетела весь отряд:

— На иждивение Адольфа Гитлера!..

— Правильно, — смеялись старики, — раз нас с печек потревожил, пусть и кормит и одевает нас Адольф.

К зиме большинство партизан носило немецкие мундиры и шинели, а наиболее лихие обзавелись жандармскими кожухами с бараньим теплым мехом. Они были крыты немецким мундирным сукном с каракулевыми воротниками. Мы рассуждали так: пусть лучше снимают одежду с врага, чем с мирного жителя.

Ковпаку еще ранее хлопцы добыли длинную мадьярскую шубу до пят. Она была широка и напоминала поповскую рясу. Но Ковпаку она пришлась по душе. Он часто мерз. Мало кто знал это, но старика одолели зубы. Они почти все выпали, и заботливая кухарка штаба, чернявая тетя Феня, ежедневно готовила Ковпаку мозги. Молока дед не любил, предпочитая ему «те, що от скаженой коровы».

Мозги опротивели ему до тошноты, но больше ничего не мог он разжевать.

Рудневу и Базыме тоже добыли немецкие теплые шубы.

Присматриваясь к людям во время Сталинского рейда и особенно во время стоянки на Князь-озере, я увидел, что правильное регулирование трофеев — это одна из главных жизненных задач отряда.

В отряде были разные бойцы, были храбрые, лихие воины, были просто честные бойцы, были и трусы. Были роты боевые, были роты, выдающиеся своей стойкостью, выносливостью, боевым напором, были и похуже. Чем же регулировать боевые качества людей и коллективов? Трофеи постепенно становились общественной формой соревнования между ротами. Третья рота что ни бой — так два-три пулемета возьмет у противника, а то и миномет, пушку. Карпенко от пушки отказался.

— На чорта она мне. Пушка в роте будет, так это в роте один разврат. Один немец засядет за забором, уже кричат: «Пушку давай». А пока ее притащат, да установят, он уже за другим забором сидит. То ли дело граната, автомат, ими мы везде фрица достанем. И верно, и быстро!

Но когда дело дошло до пулеметов, которых штук четырнадцать лишних возила в обозе третья рота, Карпенко заявил:

— Седьмой роте пулеметов нехватает? Что ж, я могу по-соседски помочь. Только взаимообразно, с возвратом. И вручать пулеметы буду перед строем.

Седьмая рота у нас была притчей во языцех. Народ там собрался какой-то вялый, безинициативный, трусоватый. Командир ее, Цветков, по званию лейтенант, козырять умел лихо, с вывертом ладони, щелкал каблуком ловко, подстать любому гусару, а вот с народом сладить не мог. Что-то у него не получалось. Что ни бой — так седьмая рота или с обороны убежит, или в наступлении запутается, и к концу боя по своим сзади лупит. Может быть, потому, что и сам-то лейтенант Цветков хотя и окончил нормальную военную школу, но кроме строевой подготовки ничему больше там не научился.

— Ему бы в милицию, регулировщиком движения, на перекрестке палочкой махать. Одно загляденье было бы. А вот другого командира никак не подберем, говорил мне Базыма по секрету.

Карпенко настаивал, чтобы помощь оружием седьмой роте была проведена перед строем обеих рот. Командование согласилось.

Роты выстроились возле штаба. Вокруг собралось множество зевак, обступивших улицу тесной толпой. Карпенко кивнул на левый фланг, и оттуда, дотоле замаскированные, показались сани, запряженные парой хороших коней. Карпенко подозвал к себе командира седьмой роты Цветкова, политрука и парторга и, громко обращаясь к присутствующим, заявил:

— Седьмая наша рота, вояки храбрые, в жизни своей ни немецкого, ни мадьярского пулемета не видели. Да и то, как его увидишь, когда от него тикаешь без оглядки. На спине ведь глаз нет. Правда, Цветков?

— Ну, брось, Карпенко, — смущенно бормотал Цветков и тянул руку за пулеметом.

— Э, стой! Стойте, хлопцы! Вот, значит, как вы воевать не умеете, решили мы вам из своих трофеев уделить кое-что... Говори, сколько коммунистов у тебя? — обратился он к парторгу. — Одиннадцать? Получай одиннадцать пулеметов... Только имейте в виду: даю взаимообразно. После каждого боя по два пулемета назад отбирать буду. Понятно? А если, не дай бог, хоть один из них бросите, — всю роту разоружу и заставлю нам коров и свиней гонять. А мы за вас воевать будем. Получай пулемет.

Речь Карпенко заглушили одобрительные возгласы и смех толпы. Оглушительнее всех смеялись старики, стоявшие сзади строя седьмой роты. Бойцы седьмой роты стояли хмурые, опустив головы. Цветков красный, как вареный рак, торопился принять «подарок», но Карпенко нарочно затягивал церемонию. То он требовал, чтобы проверяли по списку номера оружия, то, чтобы каждый пулемет получал обязательно партизан, который на нем будет работать. Пулеметчики третьей роты, подхватив насмешливый тон командира, объясняли, как надо обращаться с пулеметом в бою и особо подчеркивали, что главное, чего не любит пулемет всех систем, — так это труса-пулеметчика.

В результате такой «помощи» рота Цветкова долгое время была посмешищем всего отряда, пока боевыми делами не смыла с себя позор.

Много ночей прошло в ожидании самолетов. Много было и ругани по радио. Волнение наше усугублялось еще тем, что мы решили принимать самолеты на лед. Таким образом риск за исход посадки мы целиком брали на себя. Наконец кончились наши мытарства. Летчики... Надо, чтобы знали они, что значит ожидание самолета в тылу у врага. И когда первая дюралюминиевая птица стукнулась об лед и гулом к берегам отдался этот толчок, сотни сердец, жестких солдатских сердец, замерли... Выдержит или не выдержит? От того, сядет ли этот первый самолет благополучно, зависела судьба партизанского аэродрома и судьба наших раненых, боеприпасы... судьба дальнейшего нашего рейда.

Самолет бежал все медленнее, лед затихал, перестал гудеть, и машина на секунду остановилась, а затем, повинуясь моему зеленому фонарику, стала выруливать на старт. На берегу озера кричали «ура», и в морозное небо летели партизанские шапки.

А под звездами уже гудела вторая машина.

Слава вам, товарищи летчики! Сколько мы ругали вас последние дни, и сколько людей с благодарностью сейчас думали о вас!

— Привет вам, посланцы Родины!

— Привет! — сказал человек в комбинезоне, вылезая из машины.

— Здорово! — и к его протянутой руке потянулись десятки рук. Пришлось взять летчика под защиту. Народ наш недовольно отпустил долгожданного гостя.

— Командир корабля Лунц, — отрекомендовался летчик.

К нему подошли Руднев и Ковпак, а я побежал принимать вторую машину.

В первую ночь мы приняли три самолета. Только когда машины уже разгрузились и приняли заботливо укутанных раненых, Ковпак подозвал Лунца к себе и, показывая вокруг на безбрежную равнину озера, спросил: