Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 3)

Я стал интересоваться разведкой во всех ее формах.

Долго отдыхать нам не пришлось. К вечеру того же дня наш батальон, как самый боевой, подняли по тревоге и послали на правый фланг дивизии, под село Ковали. Нас бросили в какую-то дырку, образовавшуюся в этом месте, а может быть, ее и не существовало, а может, их было сто таких дырок в теле нашего фронта. Только сейчас, имея за плечами опыт сотен боев и три года походов по тылам врага, я понимаю, как трудно было нашим командирам противостоять опытному, до зубов вооруженному, натренированному врагу.

Итак, в сумерки мы вошли в лес и уже в полной темноте заняли оборону на северной опушке его. Задача заключалась в том, чтобы под покровом ночи выбраться из леса, незаметно подойти к высоте, которую немцы заняли накануне, и выбить их оттуда.

И тут я вдруг почувствовал, что авторитет командира, приобретенный мною в предыдущих боях, не действует больше на моих бойцов. Батальон таял. Возле каждого кустика, возле каждого дерева незаметно отставали люди. К опушке леса я подошел с двумя-тремя десятками бойцов, выслав вперед разведку. Она прошла несколько шагов и вернулась. Люди, на протяжении многих дней видевшие смерть, вдруг испугались темноты. Они стали бояться друг друга. В это время шум и треск ветвей привлек внимание немецкого наблюдателя, и по опушке леса ударила немецкая артиллерия. Люди попадали на землю, кто-то шарахнулся в сторону, затем наступил момент тишины, а через секунду на весь лес раздался крик сержанта-узбека. В последние дни я слыхал много стонов раненых, но днем это не производило такого удручающего впечатления. Узбек кричал всего два слова: «Товарищ команды-ыр», но кричал он их по-разному. Первый раз крик звучал как жалоба, второй раз — как просьба, третий раз он взывал с надеждой и упреком.

Я подошел к узбеку и увидел, что он лежит, опершись щекой на пенек. В руках он держал выбитый и висевший на далеком расстоянии от лица свой глаз. Жалость комком подкатила к горлу. Чем я мог помочь ему, человеку, в миг ставшему слепым? Чем?

Немцы возобновили обстрел. Снаряды проносились где-то вверху, часто ударялись о ветви деревьев и взрывались. Я подполз ближе к узбеку, прикоснулся к его колену. Человек, держа в обеих руках свой глаз, как бы боялся расплескать его. Я назвал его по имени. Он ощупал меня мокрыми от крови руками и заплакал.

Всю ночь до самого утра мы провели в лесу под методическим обстрелом немецкой артиллерии. После того как разрывался снаряд и осколки, сбивая ветви дубов, разлетались по лесу, наступала секунда тишины, затем издали вновь слышался все приближающийся вой летящего снаряда, и он падал в ста метрах от предыдущего. Затем следующий снаряд, — и так до самого утра.

Методический ночной обстрел артиллерии гораздо страшнее, чем бой. Во время боя ты видишь врага, ты можешь убить его, прежде чем он убьет тебя. Кроме страха смерти, у тебя есть десятки других чувств, мысль работает, воля напряжена. Но ночью, во время обстрела артиллерии, кажется, что каждый снаряд предназначен только тебе, летит прямо на тебя. Побывав несколько ночей под методическим обстрелом артиллерии, можно сойти с ума.

Ночь и следующий день внесли нечто новое в мой военный опыт. Я понял, что умение, знание военной профессии и все прочее, о чем пишут газетчики, все это очень важно, очень нужно, но есть на войне еще одна вещь, которая не поддается никакому контролю: интуиция солдата...

Ночью огонь особенно усилился. С пятью или шестью бойцами моего подразделения мы заползли в глубокую канаву, окаймлявшую опушку леса. В ней были вырыты ямы — там люди до нас искали спасения от артиллерии врага. Нор было четыре, нас — пятеро. Ребята нашли их раньше меня: в три норы успели залезть бойцы, в четвертую я уже всадил ногу, но в это время один боец, фамилию его я забыл, но и сейчас вижу, как живого, — это был сорокалетний дворник с улицы Фирдоуси в Киеве, с изрытым оспой лицом, который все дни рассказывал нам о своей жене и детях — оттолкнул меня плечом и быстро нырнул в яму.

Кто-то из ребят шепнул ему:

— Пусти командира!

Он нехотя стал выползать из ямы.

В этот момент у меня мелькнула мысль: «Зачем? Смерть найдет и в яме. Устроюсь под деревом». И я сказал ему:

— Залезай обратно.

Мы пролежали минут пять. Кто-то из ребят чиркнул спичку и стал из рукава потягивать цыгарку. И тут, срезая верхушки деревьев, рядом с ними шлепнулся крупнокалиберный немецкий «чемодан». Я успел пригнуться к дереву, осколок пролетел над моей головой. Меня осыпало листвой, щепками, комьями земли. Один боец выскочил из норы и бросился в лес. Я крикнул:

— Куда? Назад!

Затем мы успокоились и расположились по своим местам. Начался тихий разговор. Внезапно я ощутил странную тишину в норе, где лежал дворник. Я окликнул его. Он не отвечал. Кто-то из ребят подполз к нему, ощупал и в отблесках луны показал мне ладонь, всю черную от крови. Мы пробовали вытащить дворника, думая, что он ранен, но, взглянув через бугорочек, я увидел, что воронка пришлась как раз там, где были его ноги. Они были оторваны почти у самого туловища.

Через три года, роясь в старых записных книжках, я натолкнулся на полустершиеся записи и среди них на одно слово: «Мостовой». Я долго тер ладонью лоб, вспоминая, что бы это могло значить. «Мостовой, Мостовой...» — твердил я. И вдруг вспомнил — фамилия рябого дворника, добровольно залезшего в «мою могилу», была Мостовой... И снова, как три года назад, заскребло на сердце, словно я был виноват в смерти этого человека.

Странное, капризное и непослушное чувство!..

Наконец стало светать. Наступил день, на протяжении которого я продолжал убеждаться, что, кроме расчета и простой неумолимой логики войны, есть еще непонятные нашему уму вещи. Я убедился в том, что нигде, ни в каком виде человеческой деятельности интуиция не играет такой большой роли, как на войне.

Вскоре был получен приказ отходить через лес. Немцы, проведя артиллерийскую подготовку, прорвались в другом месте. Я получил приказ прикрывать обоз. Нашел я его в каком-то котловане; на одной из повозок преспокойно сидел интендант и что-то жевал. Когда я сказал ему, что он находится в тылу у немцев, у него глаза полезли на лоб. Он зашептал: «Голубчик, я же отвечаю за продукты...»

Переправив обоз в безопасное место, я снова вернулся к линии обороны, проходящей возле могилы великого кобзаря Украины Тараса Шевченко, — здесь узенькой цепочкой стояли двести или триста бойцов. Помню, там были люди с синими околышами — остатки не известного мне кавалерийского корпуса, были люди, называвшие себя воздушными десантниками, была пехота, и, — что я тогда заметил, — чуть не каждый держал в руках пулемет. Люди эти наверняка не служили пулеметчиками в своих частях. Они подобрали пулеметы раненых, убитых.. Это были самые храбрые солдаты.

Мы держали оборону Канева еще несколько дней.

Тяжелое наше положение ухудшилось, когда немецкие самолеты разбомбили мост и понтонную переправу. Мы оказались отрезанными от левого берега Днепра. В нашем тылу оставалось несколько десятков новеньких быстроходных тракторов, корпусных пушек, которые не могли стрелять, так как снаряды были уже перевезены на левый берег.

К нам подбежал командир артполка. Он был очень взволнован, и я помню слезы у него на глазах.

— Братцы, не выдайте! Продержитесь еще, я организую переправу, тут хлопцы баржу нашли. Мы переправим эти пушечки и тогда... Продержитесь...

Хорошо ему было говорить: «продержитесь»... Но мы все-таки держались еще день и еще ночь, а затем еще два дня и две ночи.

За эти дни командир артполка наладил переправу — на большой барже с самодельными веслами из бревен перевёз свои тракторы и пушки и на рассвете, с честью закончив свой каторжный труд, переправился на лодочке сам.

Немцы усилили наступление. Снаряды стали рваться метрах в двухстах впереди нас, потом на пятьдесят метров ближе, еще ближе... И, даже если бы мы захотели остаться в городе Каневе, наш дружок-артиллерист выковырял бы нас из окопчиков и помешал бы такому намерению. Командир полка, действительно, мастерски прикрывал наш отход. Тучи дыма, осколков, земли отделяли нас от немцев. Мы откатывались вниз и вниз. Кое-кто успел дойти до берега раньше, баржа набилась дополна и отошла. На этом берегу нас оставалось человек сорок-пятьдесят.

Отступление от могилы Шевченко продолжалось почти целый день, и, когда я добежал до Днепра, солнце уже заходило. Я отбился от своих и остался один; по берегу бродили в одиночку бойцы, попались мне три-четыре военных врача. Я понимал, что немцы вот-вот окажутся здесь и прижмут нас к воде. Надо как-то переправляться на другой берег. Были тут какие-то лодочки, но их взял для раненых фельдшер с медсестрами. Шли двадцатые сутки боев, — я как будто научился быть хладнокровным в любой обстановке.

Я шагал взад и вперед по берегу, пока не набрел на старого бакенщика.[1] Возле него лежало десятка полтора треугольных плотиков для фонарей, указывавших пароходам фарватер.

С помощью бакенщика я спустил плотик на воду и сразу увидел, что бакен не в состоянии выдержать человека, но оружие и одежду, пожалуй, выдержит.

Я разделся, нацепил на бакен обмундирование, повесил на фонарь свой полуавтомат, сверху надвинул шлем и бросился в воду как раз в тот момент, когда немецкие автоматчики уже подходили к берегу. Толкая этот своеобразный плотик, я плыл все дальше и дальше. Моему примеру последовали и врачи. Скоро бакенов стало не хватать, кто-то бросился в воду с доской. В это время начался обстрел с берега, вначале автоматный, затем, видимо, подтащили минометы, — мины стали ложиться на воду, и разрывы их оглушительно звучали в ушах.