Пётр Паламарчук – Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес (страница 29)
24
Про Казанский собор, стоявший в самом сердце первопрестольной — на углу ее главной площади и Никольской улицы, — тем не менее написано было на удивление немного, да при том и наврано почти столько же. Даже сколько-нибудь сносного снимка находившегося в нем чудотворного списка иконы Божией Матери покуда что не удалось обнаружить — и это при том, что тщанием доброхотных радетелей про тысячи напрочь захолустных храмов явились на свет книжищи, книги или хотя бы книжечки. Наконец, в последнее время за него принялся весьма доточный знаток — архитектор Геннадий Мокеев, который создал целое учение о соборе и площади как символических средоточиях военно-религиозной памяти Руси. Нет смысла повторять подробно его доводы; стоит привести лишь те, которые сильнее всего задевают неравнодушное сердце.
Так вот, двадцать лет после освобождения города икона Казанской Богоматери путешествовала по трем Китайгородским церквам: приходской Пожарского во имя Введения на Лубянке, Введенской Златоверхой в Рыбном переулке близ Ильинки, поставленной итальянцем Алевизом и уже с конца восемнадцатого столетия не существующей, и нарочно выстроенной деревянной Казанской между Никольскими и Ильинскими вратами Китай-города у его Безымянной башни, стоявшей примерно против нынешнего музея истории и «реконструкции» Москвы, втеснившегося в храм Иоанна Богослова под Вязом.
Сам собор был впервые выстроен к 1632 году в дереве, и князь Пожарский собственноручно внес в него список с Казанской иконы. Но 25 апреля 1635-го он сгорел; сердобольный государь Михаил отдал тогда на его восстановление кирпич, изготовленный для возводившегося в Кремле царского дворца, и храм вырос в основном своем объеме «за два лета» в прямом смысле слова, будучи освящен осенью 1636-го. Еще год спустя к нему подбочили придел Аверкия Иерапольского — в память святого того дня, когда была взята у поляков Москва.
Строительством заведовал подмастерье Абросим Максимов; освящение почтил присутствием возглавивший его Патриарх Иосиф, а первыми гостями были царь Михаил и князь-спаситель отечества. После окончания работ от собора до Лобного места была сделана гладкая деревянная мостовая, получившая поначалу название Красного моста, а прямо возле храма — Красной площади: так церковь подарила имя начальному месту страны. Год спустя появился и еще один придел в честь казанских чудотворцев Гурия и Варсонофия; но его упразднили около 1800-го, и более он не возобновлялся.
Нелишне отметить, что тот же царский мастер Абросим заложил по указанию государя — основателя династии в вотчине самодержца селе Коломенском храм опять-таки Казанской Богородицы, к которому в правление его сына Алексея пристроил два придела (северный вновь во имя святого Аверкия) с колокольнею.
Вплоть до 1649 года праздник в честь освобождения Москвы оставался только местным городским торжеством; но когда в канун его во время всенощного бдения у государя Алексея Михайловича родился первый сын, он учредил его как всероссийское поминание. С тех пор из кремлевских стен два раза в год в собор совершались праздничные крестные ходы. «И Мы указали ныне праздновать в 22 день октября Пречистой Богородице Казанския во всех городах по вся годы», — писал о том царь архиепископу Маркеллу Вологодскому и Великопермскому.
Тогда же во всецерковное употребление вошел знаменитый ныне тропарь Казанскому образу, преданием с несомненностью приписываемый самому Патриарху-мученику Ермогену:
ЗАСТУПНИЦЕ УСЕРДНАЯ, МАТИ ГОСПОДА ВЫШНЯГО, ЗА ВСЕХ МОЛИШИ СЫНА ТВОЕГО ХРИСТА БОГА НАШЕГО, И ВСЕМ ТВОРИШИ СПАСТИСЯ В ДЕРЖАВНЫЙ ТВОИ ПОКРОВ ПРИБЕГАЮЩИМ. ВСЕХ НАС ЗАСТУПИ, О ГОСПОЖЕ, ЦАРИЦЕ И ВЛАДЫЧИЦЕ, ИЖЕ В НАПАСТЕХ И В СКОРБЕХ И В БОЛЕЗНЕХ ОБРЕМЕНЕННЫХ ГРЕХИ МНОГИМИ, ПРЕДСТОЯЩИХ И МОЛЯЩИХСЯ ТЕБЕ УМИЛЕННОЮ ДУШЕЮ И СОКРУШЕННЫМ СЕРДЦЕМ ПРЕД ПРЕЧИСТЫМ ТВОИМ ОБРАЗОМ СО СЛЕЗАМИ, И НЕВОЗВРАТНО НАДЕЖДУ ИМУШИХ НА ТЯ ИЗБАВЛЕНИЯ ВСЕХ ЗОЛ, ВСЕМ ПОЛЕЗНАЯ ДАРУЙ И ВСЯ СПАСИ БОГОРОДИЦЕ ДЕВО: ТЫ БО ЕСИ БОЖЕСТВЕННЫЙ ПОКРОВ РАБОМ ТВОИМ.
Любопытное народное предание» передаваемое Николаем Полевым, гласило, что подлинный образ Казанский, бывший среди войск Пожарского, находится не в самом соборе, а посреди креста над колокольней. Историк же Кондратьев в книге «Седая старина Москвы» еще повествует о том, что подле Казанского храма в 1742 году при коронации императрицы Елизаветы были выстроены от Синода триумфальные ворота. На них был изображен лежа святой благоверный князь Владимир, а из чресл его — подобно как на известном образе «Жезл из корня Иессеова» — вырастало древо с изображением всех правивших на Руси особ; над лицом же самой Елизаветы шло над писание: «Довольно показуем, откуда рождения нашего имеем».
Чуть менее трех веков спустя после основания, в 1930 году, собор был закрыт по ходатайству Исторического музея. Постаравшийся вернуть ему былой облик архитектор Барановский еще через три лета загремел на БАМ; а вернувшись в 1936-м, успел лишь произвести замеры перед самым сносом. В неласковом 1937-м архитектор Борис Иофан воздвиг на расчищенной от русской славы площадке павильон в честь 3-го Интернационала, для посетителей коего взамен алтаря и точно на его месте был сооружен общественный нужник — со входом как раз с площадки, где были погребены герои 1612 года и стоял колодец с родниковой водой.
25
Древнее Рахманово стояло прямо на старой Ярославке — дороге бесчисленных богомолий всех, от царя до нищего, шедших в Сергиеву Троицкую лавру. Теперь, после проведения нового скоростного шоссе километров с десяток в стороне, где еще на середине расстояния вырос мерзейших кабак «Русская сказка», который по достоинству точнее бы назвать «Советская быль», — исконный шлях стал куда менее торным.
Хотя нынешний Вознесенский храм числился под 1802 годом, церковь здесь находилась издревле; истории даже был отдельно известен ее южный придел Димитрия Солунского. Но более всего славилось село старцем Никоном: когда-то он подвизался еще в Зосимовой пустыни, стоявшей по-за Сергиевым посадом и закрытой уже в хрущевское гонение. Оттуда он и принес сюда икону Богоматери «Умиление», перед коей, по сказанию, умер на коленях в молитве преподобный Серафим Саровский.
Поскольку же отец Никон славился еще строгостью правил, на всякий случай мы озаботились выправкой у приятеля из «Журнала Московской Патриархии» бумаги под внушительной шапкою, содержавшей благословение. А засим уже отправились опять-таки сперва на поезде, потом на автобусе. Хотели еще выйти немного раньше пособирать грибов, однако случайный сосед отсоветовал, указавши на какие-то дикие заросли злака, напоминавшего тысячекратно увеличенный укроп:
— Цветут большевики!
— ??!!
В ответ на выраженное именно только бровями восклицание он рассказал весьма показательную современную байку, Из заурядного головотяпства дорастающую до самых небес. . ..Некий страдающий блудом перестроек начальник заприметил в чужедальней стороне, видать, в отягченное остатками совести похмельное утро, растение, известное и ранее на Руси под названием борщевика. Это и вправду был как бы гигантский укроп — имея ствол крепче древесного и толщиною в мужичью ногу, он тем не менее числится в разряде трав и стоит среди собратьев по росту сразу же вслед за бананом. Докучливые иноземцы пояснили, что сие есть очень полезный корм для скота, кроме прочего вовсе даровой — растет сам себе и кушать не просит; а по осени руби — не хочу, ибо он многолетен и возобновляется на следующий год из корня со страшной силой.
Последнее было истиной. Все прочее тоже оказалось правдой, или почти — за тем невеликим исключением, что завезенное в Подмосковье заморское чучело русские буренки напрочь отказались жевать. А само оно на радость преобразователю размножилось тут сам-сто, заполонив леса и поля почитай что повсеместно. К тому же во время опыления злак испускал кругом столь ядовитую взвесь, что за здорово живешь можно было и навсегда ослепнуть. Особенно страдали от его бесовщинной силы несмышленые деревенские ребятишки.
— За то зовут большевиком: толку никакого, множится как сволочь и землю пакостит да глаза выедает,— хмуро окончил короткую повесть попутчик.
…В самом же селе поджидало приключение совершенно в духе старинных сказаний о пустынниках первых христианских времен. Ранним субботним утром нам отворил сторожку какой-то замухрышистый служка. Воздев круглые окуляры на очи, изучил предъявленную бумаженцию и коротко бросил: «Пошли».
Доведши до паперти, он взял вдруг наискось, расшугав стайку голубей, один из которых пребольно задел меня крылом прямо по лбу. Вздрогнув, я стал теряться в сомнениях — принять это за добрый знак или дурной? И еще припомнил по касательной схожести, как шел когда-то в издательство, где в очередной окончательный раз решался вопрос о выпуске книжки про веру Гоголя, и сразу же позади ГУМа налетел на вусмерть безумную старуху — то ли сумасшедшую, то ли юродивую. Под ярким весенним солнцем в безлюдном поутру переулке мы сплясали известный танец двух симметрично стремящихся избежать столкновения пешеходов, и, уже оказавшись нос к носу, она не говоря ни слова взяла и съездила меня кулаком по лбу. Тогда я тоже счел это каким-то знаком — впрочем, книгу все-таки из плана выкинули, и пришлось печатать ее под ложным именем Носова в Лондоне.