Пётр Паламарчук – Ивановская горка. Роман о московском холме. (страница 40)

19

Каинское распутство наконец возмутило как будто саму судьбу: как воплощение царящего безобразия весной 1748 года по городу засквозили слухи о грядущих мятежах, явились подмётные письма с угрозами поджога и вскоре действительно начались повальные пожары. Сперва занялось у церкви Всех Святых на Кулишках и добрело аж до Андроньева монастыря — погибло четвертьста храмов, дюжина сотен домов, сто душ сгорели заживо, и вся улица Покровка по правую сторону была сметена пламенем подчистую. Но это был только зачин. Через две педели полыхнуло в Немецкой слободе и соседственном с нею селе Покровском: спалены были рынки, харчевни, мельницы, торговые лавки с талантами, три кабака, одиннадцать пивоварен... На следующий день новый пожар пожрал дома от Зачатейского монастыря до самой Москва-реки. А назавтра снова, от Красных ворот в Земляном городе двинулось ко Кремлю и уничтожило Покровскую улицу теперь уже всю. В этих гарях пропало общим числом пять тысяч человек и почти две тысячи зданий. Толпы бездомных и обнищавших выкатились на площади; оставшиеся в живых в панике выбирались из города со всем имуществом и ночевали в поле. В самом Петербурге из опасения расставили гвардейские караулы; в Москву ввели войско и прислали генерал-майора Фёдора Ушакова с особой комиссией по пожарам. Действовала она три месяца и цели своей в усмирении смятенья достигла; но другим, незаметным снаружи итогом её работы оказалось созревшее потихоньку падение Ваньки Каина.

20

Однако впрямую погубили его воистину женки, к которым вор-сыщик имел сугубую страсть. В доме солдатки Федосьи Савельевой он спозпакомился с пятнадцатилетнею Аграфеной, дочкой солдата Коломенского полка Фёдора Тарасова прозваньем Зевакина, подносил лакомства с вином, хотя до срока и не сумел добиться взаимности. Но в конце концов в январе 1749 года он свёл девицу с другою своей бывшей полюбовницею Авдотьей Степановой, которая лакомую Грушу всё-таки сманила, и она с Каином бежала.

Только солдат Зевакин отнюдь не собирался зевать: он подослал двух знакомых кумушек к Ванькиной жене, которая и проговорилась им, что-де как будто муж куда-то увёз солдатскую дочерь от Никитских ворот. Куда именно, подсказала работница: местом тем было село Павилино. И тогда Тарасов объявил в полиции о бегстве дочки, назвав похитителем Каина.

На беду его, о ту пору как раз прибыл на Москву из Петербурга сам генерал-полициймейстер Татищев. Он без дальних слов велел посадить Ваньку в погреб, кормить мало и никого к нему не допускать. Тут уже оказались безсильными все старые связи...

Каин с отчаянья попробовал самое первое ещё своё средство: крикнул СЛОВО И ДЕЛО! Будучи доставлен тотчас в контору Тайной канцелярии, он на допросе сознался, что «по первому пункту» нет за ним ничегошеньки, а закричал он со страха помереть в сыром погребу от изнурения. Согласно принятому в Тайной порядку определено тогда было «за ложное оказывание СЛОВА И ДЕЛА Каина бить нещадно плетьми и, по учинении наказанья, для следования и решения в показанных на него из Полициймейстерской канцелярии воровствах отослать опять туда же».

21

По возвращении в полицию он попал вновь под строжайший караул. Но теперь Ванька нашёл-таки выход гораздо хитрей, заявив нежданно, что «о всём покажет самую истину». К допросу приступили в тот же день, — а окончания его ждать привелось долгие годы. Каин стал рассказывать бывшее и небывшее, даже такое, чему, кроме него самого, заведомо не было более свидетелей, очернив поголовно всех чиновников Сыскного приказа, да ещё множество из полиции, Сенатской конторы и Раскольничьей комиссии. Ежедневно Каин каялся — недаром глагол сей, по преданию, ведёт свой корень именно от Каинова имени, но только того, первого Адамова сына, — и ежеден по его сказкам брали под замок и влекли в тюрьму новых и новых оговоренных и заподозренных. Татищеву пришлось в итоге подать императрице донесение, что по множеству поименованных Каином вин «в настоящих полицейских делах учинилась остановка» и, чтобы полиция могла заниматься ещё чем-то помимо Ванькиной персоны, решено было учредить по ней нарочитую комиссию.

Но и когда следствие отошло целиком к ней, служащие приказов принуждены были ходить к лукавому колоднику на поклон да просить у него свидетельства, что он за ними лично «никаких подозрениев не имеет — дабы им, не будучи при делах, не помереть с домашними гладом». Состав самой комиссии неоднократно менялся, к началу 1752 года шёл уже третичный розыск, и посаженных за решётку приходилось за недостатком узилищ отпускать на поруки. А в добавление к невероятному числу дел одновременно столь же сложную сеть принуждена была расплетать и другая особ-комиссия — об Андреюшке и хлыстах.

И вот, только теперь, в январе 1756-го Юстиц-коллегия подтвердила приговор о колесовании, а в феврале вышел и окончательный указ Сената, о котором Лёвшин уже знал, а Каин по всей вероятности — нет...

22

Впрочем, Лёвшин существенно недооценил Ванькину сметливость. Погрузясь теперь в довольные размышления о собственных глубоких познаньях в его деяниях, он позабыл слушать самого их героя, а тот и затих, приканчивая молча красоулю. Когда же она булькнула напоследок отменно гулко, Фёдор Фомич очнулся: Ванька глядел на него в упор совсем тверёзыми глазами, откровенно изучая.

Лёвшин тогда решил было запросто сбить его с толку.

— Скажи-ка, молодец, а что это ты позабыл про спущенную Ивановскую старицу помянуть? Вон ведь тут в «экстракте» генеральском чёрным по белому: «При взятии из Ивановского монастыря в раскольническую комиссию стариц, кои явились в расколе, одну старуху, а имя не показано, он, Каин, отпустил, а как-де в отпуске той старухи взят был и держан под караулом, тогда, по свободе пришед той комиссии к секретарю Ивану Шаврову, подарил платком италиянским и просил, чтоб он его к сыску той старухи не принуждал, а после того в разные времена переслал к нему ренского рубли на три, и оной старухи от него не требовало». Что ты про сие молвишь?

23

И тут Лёвшину суждено было пережить одно мгновение жути. Вместо униженного смертника перед ним предстал Иван Каин во всей своей прежней бесовской силе и неожиданно сам потребовал ответа, заявив:

— Про неё, благодетель, лучше уж ты мне скажи!

Фёдор Фомич, только заглянув в каинские глаза, тотчас же убедился без слов, что Ванька взаправду валял перед ним Ваньку, а покуда дворянин распускался, он усиленно соображал об истинной цели его посещений и сейчас, несомненно, её угадал, раздевши закутанное столь тщательно намерение донага. Лёвшин и на деле как будто почувствовал себя голым, по крайней мере, мурашки холода явственно пошевелились по его телу снизу доверху, — но он всё же сумел найтись и снова взять разговор под свой начал.

— Ишь, разбойник благоразумный! — ухмыльнулся дворянин, на что Ванька сразу откликнулся продолжением того же великочетвергового светильна:

— А ты просвети. И спаси...

— Ладно, твоя правда, — сдался Лёвшин, не переча больше быстроте взаимного объяснения. — Тогда давай начистоту. Матушка пророчица, которую ты недаром выпустил, присылает меня сказать: на кругу к ней был Голос, и она выкрикнула... что теперь это ты...

— Кто я?

— Бог.

— ???

— Андреюшка на поверку оказался невегласен и слаб. У прочих нет твоего размаху. И славы. Всю сию повесть мы претворим житиём — и при живом, как у Аввакума-распопа. Бог нам потребен именно таков, какой ты, — но только с одной отменой. Неотменною...

— А что так мешает?

— Естество мужеское. Сам видал, что через него одна пагуба. Так что... скопись — и ты свободен.

— Чтооооо!!!

— Коли нет — поминай как звали. Времена сокращаются...

— А-а! Я Каин, я окаянный, — так вы меня своими ж руками вон на что пхаете... Ну нет, я и покаяться тоже могу. Сторонись, благородие: СЛОВО И ДЕЛО! СЛОВО И ДЕЛО!!!

24

— Теперь слова и дела твои кончены, — бросил ему, пятясь быстро, Лёвшин и споро выюркнул вон, плотно заключив за собою дверь каморы. Далее он пошёл уже медленней, а позади всё не замирали безсильные вопли бывшего доносителя, к которым после всего им содеянного и наговорённого никто более не желал прислушиваться. Кроме тех, от лица кого Фёдор Фомич делал Каину предложение, — а тот поспешил опрометчиво откреститься.

Взворотясь к себе в палату, Лёвшин не стал долго горевать о Ванькином отказе, ибо в отличие от пророчицы всё же побаивался громоздить Каина на Спасителево место. Но из бумаг следствия и Ванькиных прибауток он действительно сочинил завлекательнейшую «Историю», которой суждено было сделаться в различных изводах самой читаемой русской книгою восемнадцатого столетия. Завершил он её сперва дословной выписью из окончательного приговора, смягчённого императрицей — своё слово не казнить до смерти облекавшей делами:

«Наконец в совершенном исследовании, вычесана спина его кнутом, поставлены на лбу и на обеих щеках обыкновенные сим людям литеры и, вырвавши ноздри, сослан он в каторжную работу в Рогервик, что ныне зовется Балтийский порт».

А затем, представив, как бы сам Каин сказал об этом своим скоморошечьим слогом, дописал: