Пётр Левин – Академия жестоких поваров (страница 2)
В общем, день был плотным. В этот вечер кафе было набито до отказа, неожиданно пожаловал мэр города с женой и детьми, почётные гости заказали почти всё меню, нахваливали блины на кукурузной муке с печенью, и оставили щедрые чаевые размером с мою зарплату за неделю. Я совсем выбился из сил, и, не отужинав, доехал до дома на такси. В одиннадцатом часу я, не раздеваясь, плюхнулся на диван, закрыл глаза и вспомнил про чёрную визитку от Академика. Я сунул руку в правый карман брюк и достал прямоугольный глянец, покрутил, и хотел уже кинуть за диван, ведь время для звонка прошло, но всё же решил попытать удачу и набрал номер, состоящий из множества троек и семёрок.
– Младой человек, вы опоздали со звонком. – Раздался на том конце голос.
Хотя я не представился, Сутулый меня как-то узнал. В ту секунду мой мозг пытался найти рациональное оправдание, и нашёл: Академик дал визитку только мне, а значит, ждал именно моего звонка. Я хотел было начать оправдываться и извиняться за опоздание со звонком, но только открыл рот, как тут же услышал:
– Ну ничего. С кем не бывает. Заработался, повар, заработался! В общем, звать меня Учитель. И только так отныне ты меня должен величать! Я научу тебя готовить блюда, которыми не побрезгуют даже ангелы на небесах… Слушай внимательно. Завтра в семь пятнадцать отходит экспресс на Москву. Возьми немного вещей на первое время. В Академии не нужны лишние предметы, они отвлекают чувства.
– Академия? Вы серьёзно? – я усмехнулся.
– Да, так я называю мой ресторан на Моросейке, это настоящая Академия для поваров, – сказал Учитель, и сделал короткую паузу. – Ресторан называется «Небо на языке». Уж наверно ты про него слышал… До встречи завтра. На Курском вокзале тебя встретит мой помощник. Садись в третий вагон.
– А как я узнаю помощника? – спросил я, но в ответ услышал гудки. Учитель повесил трубку.
Знал ли я про ресторан «Небо на языке»? Даже сидя в своей провинциальной дыре, я не мог не слышать про этот Дворец изысканных яств. В прессе только о нём и твердили. Потоком шли сообщения, что спецрейсом в Москву прилетел Аль Пачино, или Мадонна, или Дэниэль Крэйг, или Квентин Тарантино, или Скарлетт Йохансон, или Папа Римский, и только для того, чтобы отведать очередной шедевр от шеф-повара – и сразу улететь. Ресторан был занесён в объект всемирного наследия в ЮНЕСКО и для его посещения выдавалась особая виза, которая стоила сто тысяч долларов.
У ресторана было две мишленовские звезды и одна невидимая – третья, о которой ходили легенды: мол, её сняли после того, как один кулинарный критик умер от счастья, отведав новое блюдо от шефа, которое сразу же запретили, хотя следователи якобы не нашли связи между смертью и едой… Только теперь, вспомнив про тонкие длинные пальцы утреннего визитёра, я понял, что видел их раньше – в репортажах о ресторане «Небо на языке» угадывался абрис Учителя, который был всегда в тени, и только его руки с тонкими длинными пальцами с очередным шедевром были в свете софитов…
Надо было быть дураком, чтобы отказаться от такого предложения. И в седьмом часу утра я был на вокзале с серым чемоданом «Американ Туристер», набитым трусами и майками, и ждал экспресса. Чувствовал я себя прескверно. Я бросал успешную работу с щедрыми чаевыми, подводил под монастырь дядю, по протекции которого устроился на работу, и ехал чёрт знает куда делать чёрт знает что там, откуда меня могут в любую секунду выпереть. Да и встретит ли меня помощник Учителя на Курском вокзале? Ответ на этот вопрос я не знал. Ну не идиот ли я?
И вот я ехал в экспрессе, ха-ха, судьба-злодейка, глаза боятся, глаза боятся… Впереди сидели престарелые муж с женой, довольно упитанные, по-хозяйски, со знанием дела, вытащили из сумки бутерброды с колбасой, следом достали яйца, жареную курицу, завёрнутую в фольгу, судя по всему, ещё тёплую, помидоры, зелёный лук… и, не откладывая на потом, стали с аппетитом уплетать, запивая чаем из термоса, да так скоро, без разговоров, со знанием и умением, будто не ели три дня. Нет, есть надо уметь, это тоже искусство, и как едят русские в поездах, этому не обучишь иностранца!
Скоро меня начало мутить от острых неприятных запахов, и я вышел в тамбур, чтобы продышаться. В этот момент на телефон поступил звонок от Хозяина, которому я за несколько минут до этого отправил СМС с извинениями. Я не ответил, и на телефон начали приходить сообщения сначала с уговорами, затем с угрозами, самое безобидное из которых было «Ты охренел, козёл?». Я заблокировал номер Хозяина, но это не помогло – звонки и сообщения продолжались с других номеров. Я выключил телефон, а потом трясущимися руками вынул СИМ-карту, сунул в рот, попытался прожевать всухомятку, вкус пластика и меди был противным, и я с трудом проглотил. «Будь что будет, – подумал я, – еду по дороге в будущее, прошлое готов забыть навеки я, прошлое готов забыть навеки я».
Глава 2. Розовое неизменное
Поезд бойко, не сбавляя хода, въехал в Москву, несясь отважно навстречу хмурому утру. Было мрачно, с запотевшего серого неба накрапывал дождь, мелькали огромные склады-лабиринты, офисы-бродяги, обшитые сайдингом, градирни – огромные бетонные охладительные башни ТЭЦ, горбатые многоэтажки с торчащими из них, как бородавки, балконами, и дороги, дороги, дороги, которые ползли змеями-ремнями по городу, навевая скуку, безнадёгу и внутреннее ощущение, что всё изменится, кроме этих дорог.
Я уже не переживал о Хозяине, не переживал о дяде, который, к слову, уже пару недель не появлялся на работе то ли из-за запоя, то ли из-за того, что снова сел писать стихи. Мой дядя – поэт и художник местного разлива: это он привил мне любовь к писательству в своё время, и это благодаря ему я верю в искусство слова. Мой дядя самых честных правил, ха-ха, хоть и грузчик-бандит, небритый, в засаленной фуфаечке, осталось только бирку «ЗК» к ней пришить в области сердца – и будет парень хоть куда (парень, парень, только посмотрите, какой высокий красавец). На заре своей писательской карьере он работал электриком, и от него пахло всегда тройным одеколонам: ходили легенды, что он брился по пять раз в день. Однажды бухгалтерша пришла к нему в подсобку, лампочка у электрика не горела, и она наступила на пузырёк. Мой дядя брился не просто так! Амброзию он брызгал и на щёки, и на язык!
Все эти дурацкие мысли лились в мою суетную головушку, я растирал большой палец об указательный и средний, генерируя на кончиках тепло, слегка тошнило, и я готов был провалиться сквозь пол тамбура. Будь под рукой лом, я бы непременно его кинул в унитаз.
Курский вокзал! Как же медленно экспресс подъезжал! Перрон разлился рекой, он был бесконечен. А может, время растянулось жвачечкой Бубль-Гум? И как же медленно поезд тормозил! Во времени и пространстве я чувствовал себя тихоходкой, которая перебирала толстыми ножками в киселе-воде. Конечная! Конечная станция, вот она тут!
Я ступил на плитку, и как по команде путь мне преградила молодая высокая худая пахнущая тонкими лавандовыми ароматами девушка в бежевом плаще, в меру красивая, с яркими губами, отчего-то без шляпы, на голову был накинут платочек белый, из-под которого выплёскивались золотые кудри.
– Артём! Я Мила. Учитель попросил меня встретить тебя. Пойдём, машина ждёт!
И она схватила мою ледяную руку тёплой, потянула за собой.
Стояла осень, октябрь только начинался, листья падали, а иные всё ещё цеплялись за мамочек-веточек. Я был в серой куртке с капюшоном, за спиной висел большой тёмно-синий рюкзак, в котором лежали документы и мэрские чаевые. И ещё я тянул за собой серый чемодан «Американ Туристер» с тряпьём, место которого, как мне потом сказал Учитель, в печке вместо пиццы.
Мы бежали, и это было как в бреду. Однажды так в детстве во время болезни, когда я температурил и сознание заплеталось, я выскочил на улицу и побежал, падал, царапал колени и продавливал ладошки в камушки асфальта. Советский асфальт – самый лучший, та дорога до сих пор стоит рядом с домом, да только елей-исполинов нет там, меж которых ходил прадед с тележкой и собирал иголки граблями, а зачем он их собирал, я так и не понял.
Мы пронеслись мимо таксистов, которые наперебой зазывали прибывших ехать с ними, ворвались на вокзал, пронеслись насквозь, выбежали на улицу, и как-то оказались у чёрного заведённого минивэна «Мерседес», дворники которого бороздили по огромного лобовому стеклу, делая «трук, трук».
Боковая дверь щёлкнула и отъехала в сторону, Мила юркнула в салон и замахала мне рукой: скорей, скорей… Как будто звала меня не в машину, а в подвешенную на гравитационной шлюпбалке шлюпку, которая через секунду должна сорваться в чёрную бездну океана. Я запрыгнул, в это время дверь начала закрываться, машина тронулась, мой чемодан, который я крепко держал за ручку, всё ещё был снаружи. Я сделал отчаянный рывок – и протиснул его внутрь и, запыхавшийся, попытался мысленно стряхнуть ощущение нереальности происходящего, как вдруг из динамиков раздался металлический пронизывающий голос:
– Пристегнись, Артём. Москва не любит суеты, но наказывает за медлительность.
Минивэн начал резко вписываться в правый поворот, набирая скорость, и я, как ни старался преодолеть центробежную силу, всё же рухнул в объятья Милы, которая сидела на соседнем месте.