Пётр Чистяков – Библейские чтения: Новый Завет (страница 92)
Если мы с вами это поймем, то поймем, что никто не собирается объединять христиан структурно, никто не собирается объединять христиан с точки зрения богослужения во что-то внешне единое.
Но Господь – не кто-то, а Сам Он, Господь наш Иисус Христос – ждет от нас единства в любви, ждет от нас того единства, которое удивительно и радостно демонстрируют нам святые своим опытом жизни, как говорит владыка Евлогий, «в своем жизненном подвиге»!
Беседа на радиоканале «София» 14 мая 1996 года.
Православие и государство
У каждого исповедания есть, безусловно, врожденные или приобретенные этим исповеданием на каком-то этапе своей истории черты, которые, с одной стороны, никак не связаны с Символом веры и с тем, как это исповедание сформулировано в соответствующих вероучительных документах, но вместе с тем являющиеся неотъемлемой его чертой. И вот, наверное, такая черта православия, о которой не сказано ни в нашем Символе веры, ни в каких других вероучительных документах, ни в катехизисе даже, но о которой нельзя не говорить, которая сразу же бросается в глаза, – это связанность православия с государством, близость к государству, его временами почти государственный характер.
Вероятно, это связано с тем, что в IV веке император Константин в Византии сначала разрешил своим подданным исповедовать христианство, а потом сделал, в сущности, его государственной религией. Император Константин, будучи еще некрещеным даже, – правда, с симпатией относясь к Церкви, к вере, к Евангелию, – руководил работой Первого Вселенского Собора. И вот, наверное, в эти времена – и об этом прямо в начале своей книги об истории православия в России в XX веке говорит Димитрий Поспеловский – уже сложилась эта тесная связь между Церковью Православной и государством, под знаком которой затем пройдет вся церковная история. Потому что все-таки наша Церковь есть ответвление от Константинопольской, так же как и Церковь Румынская.
Интересно, что, когда в Румынии был такой мудрый наблюдатель, как наш митрополит Евлогий (Георгиевский), он обратил внимание на то, что в каждом городе, где есть епископ, несмотря на то что город совсем маленький, – епископ живет в роскошном дворце. И ему объяснил один из этих епископов, что это естественно, потому что этот дворец не его, а королевский. Потому что, сообразно традиции Румынской Православной Церкви, каждый епископский дворец в каждом городе одновременно является резиденцией короля и его семьи, если тот приедет в этот город. Вот, мне кажется, очень яркая иллюстрация того, чту есть связанность православия с государством.
Причем в разные эпохи нашей отечественной истории эта связанность проявлялась очень по-разному. Потому что, скажем, в первый, Киевский период истории князья почтительно прислушивались к мнению епископов и святых и, если можно так сказать, государство занимало коленопреклоненное положение по отношению к Церкви. Великий князь ходил учиться уму-разуму к Киевскому митрополиту и, таким образом, занимал в государственной иерархии Киевской Руси не первое, но второе место. Первое место в этой иерархической пирамиде Киевского государства занимал митрополит.
В дальнейшем это почтительное отношение государства к Церкви сменяется несколько иным. Уже в Московский период истории государство, по-прежнему почтительно относясь к Церкви, начинает использовать ее в своих целях. Церковь становится дорогим инструментом, но в руках государства, – этакой скрипкой Страдивари в руках скрипача. Причем Церковь вызывает неизменное уважение московских князей, а затем царей вплоть до Алексея Михайловича, но если при этом между Церковью и государством возникают конфликты, то они решаются достаточно просто. Митрополит, который оказывается неугоден великому князю, просто-напросто физически устраняется – соответствующих дел мастер его убивает в каземате. Я имею в виду убиение священномученика Филиппа по приказу Иоанна Грозного. Ну, а затем почтительное отношение государства к Церкви восстанавливается, хотя иной раз почтительность приводит к тому, что одновременно в Москве оказывается три Патриарха. Потому что в силу изменения политической конъюнктуры одного отправляют на покой, другого интронизуют, потом возвращают того, который был отправлен на покой, а того, кто был интронизован, отправляют в ссылку, избирают третьего… И вот складывается такая странная ситуация, когда одновременно в Москве два Патриарха, и третий – лже-патриарх, которого не признают. А двух – Иова и Гермогена – признают одновременно. Это не укладывается в нормальное церковное сознание, но все-таки это есть, при том что к Церкви относятся – князь, и царь потом, начиная с Иоанна Грозного, – в общем почтительно.
Со времени Петра Великого ситуация еще раз меняется. Это уже третий этап в истории взаимоотношений Церкви и государства. К Церкви государство относится внешне почтительно, с уважением, но уже полностью ее себе подчиняет. Начиная с Петра Великого, Церковь полностью подчинена государству. Более того, для того чтобы ею было удобнее управлять, Петр просто-напросто упраздняет место Патриарха в Русской Православной Церкви. И когда умирает последний допетровский Патриарх Адриан, выборы нового Патриарха просто не проводятся.
Еще Николай Михайлович Карамзин, который, как известно, умер в 1826 году, говорил о необходимости восстановления патриаршества. И, тем не менее, оно было восстановлено только через девяносто с лишним лет после кончины Карамзина. Целый век понадобился для того, чтобы в целом Русская Церковь дозрела до осознания того, что восстановить в ней патриаршество необходимо. Но при этом Церковь управляется таким странным неканоническим органом, как Синод. Потому что в других поместных Православных Церквах есть такой совещательный орган при Патриархе, который готовит для Патриарха какие-то материалы, а тут – Синод, который коллегиально заменяет Патриарха под руководством обер-прокурора – мирянина, генерала, царского чиновника в мундире с эполетами и орденами, который командует митрополитами. Причем интересно, что ненормальность этой ситуации, конечно, видели все: и верующие и неверующие. Верующих людей ненормальность этой ситуации повергала в состояние огорчения, тревоги, боли за Церковь, а неверующих людей, разумеется, смешила и еще больше отталкивала от Церкви.
И вот Иван Сергеевич Тургенев, который был не только автором шести прекрасных романов, повестей, стихотворений в прозе, оставил еще и замечательные «Записки», которые, к сожалению, мало читают. Там есть такой эпизод. Писатель говорит, что кто-то из ректоров Московского университета говорил о Русской Церкви и ее сегодняшнем состоянии и закончил свое слово следующим предложением: «Из всего вышесказанного ясно видно, что ныне Российская Православная Церковь управляется Духом Святым». И студент откуда-то с галерки воскликнул: «В генеральском мундире». Звучат, конечно, эти слова кощунственно, но, тем не менее, это было действительно так, потому что обер-прокурор был всегда генералом, потому что обер-прокурор выполнял роль своего рода классного руководителя при митрополите. Более того, когда встал однажды вопрос о назначении обер-прокурором графа Муравьёва – паломника, известного своими «Записками о православном Востоке», – в окружении царя сказали: «Нет, он не годится в обер-прокуроры. Это слишком верующий человек». Значит, обер-прокурор в довершение всего должен был быть «не слишком верующим человеком». Вот такова была ситуация вмонтированности в Церковь государства в XIX веке. Государство относилось к ней внешне с уважением, но вместе с тем, по сути, конечно, использовало ее самым безобразным образом.
Более того, в царские времена в число семи таинств Церкви было введено и восьмое таинство. Об этом сейчас стараются не вспоминать, потому что это на самом деле кошмар и ужас, но, тем не менее, это так. Этим восьмым таинством было венчание царя на царство. И совершалось это кощунство в Успенском соборе, когда будущего царя как ставленника
Ну, а что касается 1917 года, то новое государство, которое образовалось на нашей земле, растоптав Церковь, всё же зачем-то оставило ее в живых. На деле же Церковь, конечно, в 1920–1930-е годы не сразу, постепенно, но была растоптана до конца. На свободе оставалось только три архиерея: Алексей (Симанский), Сергий (Страгородский) и Николай (Ярушевич), и при этом десятки архиереев томились в тюрьмах по всей Руси. В этой ситуации Церковь была зачем-то все-таки оставлена в живых и затем, во время войны, была отчасти реанимирована. Наступил следующий, четвертый этап в истории взаимоотношений между Церковью и государством.