Например, «спасен быти» (Мк 10: 26). Это греческое σωθῆναι на латыни «salvus fieri». Такой же аналитической формой пользуются славянские переводчики: «спасен быти».
В тексте о жене-грешнице (Ин 8: 7) греческое ὁ ἀναμάρτητος передается описательно придаточным: «иже есть без греха», как в Вульгате: «qui sine peccato est».
Так же, как в Вульгате, причастный оборот греческого текста превращается в придаточное предложение определительное текста славянского. «Купель, яже глаголется еврейски вифесда, пять притвор имущи». «Купель, яже глаголется» – это ἡ ἐπιλεγομένη, а по-латыни: «piscina, quae cognominatur» (Ин 5: 2).
Хотя можно привести ровно столько же примеров, где первоучители не следуют Вульгате, не замечают варианты, которые предлагает Вульгата. Они, конечно, знали Вульгату, но использовали ее лишь изредка – когда им было трудно справиться с текстом. Я думаю, что переводчики, которые работают в XX веке, тоже обращаются к переводам, когда возникают трудности, когда встречаются нетипичные выражения, сложные места. Тогда и начинают смотреть английские переводы – десятый, пятнадцатый, двадцатый, сопоставлять их, искать какое-то новое решение вопроса.
Именно этим путем идут переводчики славянские. Например, в Пс 50: 6 есть очень сложное для перевода на русский язык место: καὶ νικήσης ἐν τῶ κρίνεσθαί σε – «и победиши, внегда судити ти» – так по-славянски. Это κρίνεσθαί с артиклем, да еще в дательном падеже с предлогом, невозможно перевести на русский язык. И вот тут они заглядывают в Вульгату, где у Иеронима сказано: «et vincas cum judicaris». Это «cum judicans» и дает «внегда судити ти».
Известные трудности вызвал у них и перевод греческого глагола σπλαγχνίζομαι – «жалеть, милосердовать»; он этимологически связан со словом «внутренности». Значит, на современный русский язык этот глагол надо переводить (к примеру, Мф 17: 27): «внутренне возмутившись» – возмущение вызвано не нарушением какой-то нормы, не внешней установкой, оно идет изнутри. Один из ключевых моментов этого состояния, когда Иисус побуждает нас следовать чему-то не потому, что так написано, не потому, что требуется, а потому, что это идет изнутри. Трудно было перевести подобное выражение славянским первоучителям – они прибегли к латинскому «miserecordia». Так появилось русское – «милосердовати» и «милосердие», что не находит аналогий в греческом языке.
Еще одно место – дочь Иаира (Мк 5: 36): Ὁ δὲ Ἰησοῦς εὐθέως ἀκούσας τὸν λόγον λαλούμενον. Синодальный передает по смыслу: «Услышав сии слова, тотчас говорит». У владыки Кассиана: «Услышав слова на лету». В общем, неплохо, но задуматься над этим местом побуждает нас не только кассиановский перевод, но и славянский: «Иисус же абие слышав слово глаголемое», «слово глаголемое» – т. е. еще не договоренное. Это «глаголемое» великолепно передает λαλούμενον. Оно структурно весьма близко к оригиналу.
В славянский текст Нового Завета попало одно слово, которое вызывает совершенно особое отношение нынешнего переводчика – это слово «солило» (Мф 26: 23). По-гречески там: τρύβλιον, по-латински: «in paropside» (в Вульгате тоже греческое слово использовано). Славянский же перевод – «солило» – свидетельствует о том, что первоучителям известно, что Тайная вечеря Иисуса представляет собой пасхальный седер. Но о том, что в этой чаше, в этой τρύβλιον что-то налито, мы знаем из Евангелия от Иоанна 13: 26, где употреблено причастие βάψας. Раз βάψας – значит, жидкость, но какая жидкость? Современный экзегет понимает, что это соленая вода, но об этом еще не знали экзегеты XIX века, хотя, как оказывается, знали славянские переводчики. Это место заставляет думать с особым трепетом о Кирилле и Мефодии, переводческое мастерство которых и поныне остается непревзойденным.
Матфей 23: 37; Лука 13: 34: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе». «Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, – говорит Иисус, – как птица собирает птенцов своих под крылья». Ὄρνις – очень редкое для Нового Завета слово, обычно птица – это στρουθός или πετεινός – маленькие птички, то, что в Вульгате обозначается словом passeres. Здесь ὄρνις, может быть, один раз употребляется. Славянский текст дает «ко-кош» – от звукоподражательного «ко-ко-ко», т. е. курица. Как NIV, так и «Good News Bible» – совершенно одинаково пишут: «just as a hen gathers her chicks under her wings», a «Bible de Jerusalem»: «A la manière dont une poule rassemble ses poussins sous ses ailes». «Une poule» – практически во всех французских переводах, и «а hen» – в английских. Но у Кассиана – «птица» всё-таки, и у о. Леонида Лутковского – тоже «птица». Поразительно, но ни один из последующих русских переводчиков не заметил того, что заметили славянские первоучители. Правда, есть один русский перевод, заслуживающий очень жесткой критики, – «Благая Весть от Бога», – там, в силу зависимости от английского текста, дано «курица». Вероятно, наше благочестие смущало это сравнение с курицей, но всё-таки это не мы сравниваем, а Господь, тут ничего не поделаешь. Меня порадовало, что в иллюстрированном варианте «New Revised Standard Version» рядом с этим стихом изображена именно курица.
Отсюда ясно, что славянский текст имеет значение не только историческое, историко-лингвистическое, историко-культурное, литургическое – нет, он до сих пор весьма полезен и нужен для интерпретатора, он просто необходим для современного переводчика.
Хочу привести еще один пример. Слово συναγωγή первоучители переводят как «сонмище», а не как «синагога». Это, без сомнения, – находка. «Сонмище» от «сонм», т. е. этимологически – «с ними». «Good News Bible»: «house of worship», а простой французский перевод Пьера де Бомон: «maison de la prière». Мы не можем использовать сегодня это славянское слово – «сонмище», которое потеряло смысл в XX веке, но мы должны искать нечто подобное в современном русском языке и, наверное, не пользоваться словом «синагога», потому что последнее всё-таки провоцирует вульгарно-антисемитское понимание евангельского текста. Глава 23 Евангелия от Матфея, обращенная непосредственно к нам, – не к кому-то вообще, а ко мне, к любому из нас – Слово Божье, звучащее сегодня, оно острее меча обоюдоострого, а мы думаем: вон какие они были плохие, а мы – какие хорошие. Эта очень резкая критика в наш адрес сегодня «с жестокой радостью» воспринимается нами. Когда мы уходим от перевода συναγωγή как «синагога» (тем более что в русском языке это ассоциируется исключительно с иудейскими синагогами), а ищем новое слово, – это дает возможность читать Священное Писание более правильно, более разумно, более духовно. Это проблема идеологическая, конечно; но порой сталкиваешься с молодыми людьми из правых националистических организаций и, выразив неприятие их дикого антисемитизма, слышишь: «Мы ненавидим евреев, их есть за что ненавидеть, – они распяли, они убили нашего Господа». Таким людям нельзя не напомнить двух песнопений Страстной пятницы (я приведу их не по-славянски, а по-русски для простоты восприятия): «Я знаю, кто виновен в Твоей Страсти на Голгофе. Это я, Господи. Я невоздержанием распял Тебя. Но не постави мне, кающемуся, этого греха». И в другом месте: «Если и всегда распинаю Тебя грехами моими, то Ты, умирая, не отвращаешься от меня, но, склонив главу (прямая аллюзия на Евангелие от Иоанна), прощаешь меня, к Себе призывая». И, тем не менее, «синагога» воспринимается как пьератив, поэтому мы должны быть в этом случае очень осторожны.
В заключение хочу вспомнить слова неоцененного до сих пор нашего палеографа и историка Капитона Ивановича Невоструева, который, говоря о Кирилле и Мефодии, постоянно подчеркивал, что они не боялись нового, они не боялись браться за дело абсолютно неизведанное. Наша зависимость от них должна заключаться не в механическом сохранении их текста, а в верности их заветам напряженной работы над греческим оригиналом, в стремлении приблизить к греческому оригиналу наши переводы, сделанные на современный, пусть очень несовершенный, пусть искалеченный нашим материализмом и нашим безбожием русский язык, потому что не побоялись же Кирилл и Мефодий перевести Священное Писание на язык дикарей и язычников. Это потрясающий подвиг Кирилла и Мефодия.
Сейчас Кирилла и Мефодия нельзя сравнить с Иеронимом, который переводил Библию на латынь, имевшую к этому времени тысячелетнюю историю как литературный язык. Нельзя их сравнить и с теми семьюдесятью, кто переводил на греческий Священное Писание. Их труд можно сравнить только с деятельностью тех переводчиков, которые в «Summer Institute of Linguistics» переводят Священное Писание на язык абсолютно лишенных литературы, лишенных литературной и культурной традиций народов, открывая Священное Писание людям, не имевшим до этого ни литературы, ни литературного языка, ни письменности. Мы сегодня находимся в положении, отчасти сравнимом с положением славян в эпоху Кирилла и Мефодия. У нас тоже семьдесят с лишним лет многое отняли, превратив нас в дикарей и безбожников. Поэтому, подражая первоучителям славянским, подражая Кириллу и Мефодию, мы не должны бояться тех фантастических трудностей, которые возникают у каждого, кто приступает к переводу Священного Писания.
