Пётр Чистяков – Библейские чтения: Апостол (страница 73)

Говоря об Александре Одоевском, с которым Огарёв чрезвычайно сблизился на Кавказе, и о его религиозности, он замечает: «Был ли Одоевский католик или православный, не знаю… Он был просто христианин, философ или скорее поэт христианской мысли… Вообще церковь ему была не нужна, ему только было нужно подчинить себя идеалу человеческой чистоты, которая для него осуществилась во Христе». Далее, рассказывая о том, как повлиял на него Одоевский, Огарёв говорит: «Вскоре я мог с умилением читать Фому Кемпийского, стоять часы на коленях перед распятием и молиться». К этой же теме Огарёв обращается и в поэме «Юмор»: «В моей душе есть тихий свет…» и т. д.

Именно этот тип религиозности описывает А.Ф.Писемский в романе «Люди сороковых годов», появившемся в 1869 году. Его герой Павел Вихров приходит в дни Страстной недели в церковь; сначала он «беспрестанно переступал с ноги на ногу… любовался, как восходящее солнце зашло сначала в окна алтаря, а потом стало проникать и сквозь розовую занавеску, закрывающую резные царские врата», но «возвратился из церкви под влиянием сильнейшего религиозного настроения»…

Далее, говоря о религиозных переживаниях своего героя, Писемский замечает: «Чистая и светлая фигура Христа стала являться перед ним как бы живая». «Затем во время причастия, – говорит Писемский, – у Вихрова задрожали руки, ноги, задрожали даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы проглотить данную ему каплю – и то тогда только, когда запил ее водой, затем поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться».

На самом деле романтической религиозности был не вполне чужд и такой, казалось бы, беспощадный критик христианства и полный рационалист, как Герцен (вообще Вихров у Писемского – это sui generis[34]среднее арифметическое из Герцена и самого Писемского). В начале «Былого и дум» Герцен вспоминает о том, как в юности в эпоху увлечения вольтерианством «с холодным чувством» впервые взял Евангелие в руки, но стал читать его много и с любовью, по-славянски и в лютеровом переводе. «Во все возрасты, при разных событиях я возвращался к чтению Евангелия, и всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу», – пишет Герцен. Павел Вихров у Писемского во время болезни тоже «беспрестанно, лежа на постели, молился и читал Евангелие».

«Преображенное православие» (напомню, что это выражение Огарёва!) – это одна из основных тем в «Людях сороковых годов» Писемского, раскрывающаяся прежде всего на примере Неведомова. Писемский рассказывает, как домой к Неведомову приходит Вихров. На столе у того лежит череп.

«Череп, вероятно, означает напоминание о смерти? (спрашивает Вихров).

Неведомов слегка улыбнулся.

– Отчасти; кроме того я и анатомией люблю немного заниматься, – отвечал он.

– Ну, а Евангелие?

Неведомов при этом вопросе уже нахмурился.

– Евангелие, – начал он совершенно серьезным тоном, – я думаю, должно быть на столе у каждого.

– А распятие, конечно, как распятая мысль на кресте, – подхватил Павел.

– Как распятая мысль на кресте, – повторил и Неведомов.

– И наконец Шекспир, – заключил Павел, взглядывая на книгу в дорогом переплете».

«Преображенное православие» не хочет отдавать естественные науки Базарову или воспетому Герценом Карлу Фогту. Отсюда упоминание Неведомова об анатомии, которой он занимается. Забегая вперед, нельзя не сказать, что к рубежу XIX и XX веков просвещенная религиозность сохранилась прежде всего именно в профессорской среде, среди естественников и математиков. Выражение «распятая на кресте мысль» из разговора Вихрова с Неведомовым у Писемского заставляет вспомнить о Шеллинге, а Шекспир – о западных источниках религиозной рефлексии в России XIX века вообще.

Неведомов уйдет в монастырь и затем неожиданно погибнет. Он, правда, не читает Фому Кемпийского, но зато переводит Шекспира и декламирует монолог брата Лоренцо, францисканского монаха из «Ромео и Джульетты», именно как свое profession de foi[35]. «Все предметы в мире различны и все равно прекрасны, и в каждом благодать», – цитирует Неведомов Вихрову шекспировского брата Лоренцо. И тут снова нельзя не вспомнить о мистическом реализме Джузеппе Маццини и о соловьёвском всеединстве.

Однако «преображенное православие» не получилось. Так и не была сформулирована христианская позиция против славянофильского православия, которое становилось всё более рационалистическим и всё больше превращалось в идеологию. «Русский ли бы я был или не русский, но мне всегда и всего важнее правда», – возражает у Писемского Вихров Александру Ивановичу Копнину, образ которого хотя списан Писемским с Катенина, в то же время представляет собой довольно злую карикатуру на славянофила. Вихров утверждает, что не хочет принимать на веру тот факт, что дома в ближайшем городе поджигали поляки. Копнин приходит в ярость, обвиняет Вихрова в космополитизме и заключает свою речь следующей репликой: «Понимаете вы, ваш университет поэтому, внушивший вам такие понятия, предатель! И вы предатель, не правительства вашего, вы хуже того, вы предатель всего русского народа, вы изменник всем нашим инстинктам народным».

Если в юности мистическая и светлая религиозность Вихрова (западника, либерала и почти агностика) противостояла традиционному благочестию его родных, которые «молились без всякого увлечения: сходят в церковь, покланяются там в пояс и в землю, возвратятся домой только несколько усталые, как бы после какого-то чисто физического труда», то теперь она противостоит идеологизированной религиозности славянофилов.

Уже в конце романа Вихров совершает паломничество в Тотский (то ли Толгский, то ли Задонский или Сторожевский – Писемский намеренно оставляет этот вопрос открытым) монастырь и там прикладывается к мощам не названного по имени угодника. «Монах раскрыл немного и самую пелену на мощах, и Вихров увидел довольно темную, как ему показалось, не сухую даже грудь человеческую. Трепет объял его; у него едва достало смелости наклониться и прикоснуться губами к священным останкам». И вспоминается тот трепет, с которым в самом начале «Людей сороковых годов» причащался он Святых Тайн накануне Пасхи. Это, пожалуй, последний из религиозных текстов в романе Писемского, герой которого, напоминаю, так похож на Александра Ивановича Герцена.

Не состоялось и отжило свое и православие официальное, государственное, николаевское. Об этом Писемский говорит в блестящей зарисовке, рассказывая, как бедно одетая дама-старушка жалуется на своего сына, что он «“при мне, при сестрах своих кричит, что Бога нет”. Губернатор-либерал, назначенный после смерти Николая I, возражает ей на это, что винить ей нужно только себя: “Зачем вы его так воспитали?” “Что же я его воспитала? – задается старушка риторическим вопросом. – Я его в гимназии держала…”». А затем, в ответ на реплику губернатора, посоветовавшего ей попросить своего духовника, чтобы тот вразумил ее сына, «с горькой усмешкою» (подчеркивает Писемский!) возражает: «Послушает ли он священника… Коли начальство настоящее (курсив мой. – Г.Ч.) ничего не хочет с ним делать, что же может сделать с ним священник».

Мистичность, отличавшая религиозность образованного человека в России XVIII–XIX веков, сначала основывалась на масонской и одновременно на католической традиции. В этой связи нельзя не вспомнить, что А.Ф.Лабзин переводил как масонскую литературу, так и «Духовную брань» («Combattimento spirituale» католического монаха-театинца Лоренцо Скуполи). Затем наступает эпоха Сен-Мартена и Эккартсгаузена и, наконец, Шеллинга и его последователей, окрашенная в немецкие и, в общем, лютеранские тона, с одной стороны, и с другой – основанная на Фоме Кемпийском, вернее, на книге «De imitatione Christi»[36](как у Александра Одоевского, Огарёва, отчасти – Гоголя).

С середины XIX века начинаются поиски собственно восточно-христианских и отечественных источников мистического христианства. Прежде всего – в старообрядчестве как в православном христианстве, не связанном с режимом и, наоборот, гонимом властями. О старообрядчестве сочувственно говорит Герцен, а Вихров в романе у Писемского размышляет: «Многие обыкновенно говорят, что раскол есть чепуха, невежество! Напротив, в каждой почти секте я вижу мысль… Обрядовая сторона религии, очень, конечно, украсившая, но вместе с тем много и реализировавшая ее, у них, в беспоповщине, совершенно уничтожена: ничего нет, кроме моления по Иисусовой молитве… Как хотите, всё это не глупые вещи!»

Появляются «Откровенные рассказы странника», книга, написанная от лица простого человека, крестьянина, несомненно задетого старообрядческим пониманием веры, но принадлежащего к господствующей Церкви. Однако эта, действительно потрясающая, книга ни большой русской литературой, ни философской мыслью уже не была замечена. К началу восьмидесятых годов XIX века время того «преображенного православия», о котором говорил Огарёв, прошло окончательно, чтобы вернуться только с понятым лишь после смерти Владимиром Соловьёвым и его продолжателями. Православие же было, если так можно выразиться, «приватизировано» славянофильской и охранительной тенденциями. Либеральная мысль последних десятилетий XIX века развивается, как бы не замечая христианства.