Пётр Азарэль – Две жизни Пинхаса Рутенберга (страница 4)

– Как дела, парни? – спросил он.

– Ничего хорошего, приятель, – сказал черноглазый юноша с курчавыми рыжеватыми волосами. – Столица империи нас отвергла. Евреи ей не нужны. Из нас только Наум поступил. А ты, я вижу, тоже счастливчик?

– Не расстраивайтесь, парни. Не думаю, что образование сделает нас счастливыми. Вы откуда приехали?

– Из Могилева и Гомеля.

– А я из Ромен. Это под Полтавой.

– «Но близок, близок миг победы. Ура, мы ломим; гнутся шведы» – съязвил один из них.

– Никогда не стоит терять чувство юмора и человеческое достоинство, – улыбнулся Пинхас. – Когда уезжаете?

– Завтра. Прогуляемся по городу, поедим в харчевне, а утром на вокзал, – сказал Наум. – Я побуду дома до начала занятий.

– Тогда прощайте. Я, наверное, останусь здесь. Надо обживаться, знакомиться с людьми, – произнёс Пинхас. – Зай гезунд, парни.

Он пожал всем руки, повернулся и двинулся к выходу. Западный ветер принёс в город прохладу Балтийского моря, и на улице стало свежее. Пинхас запахнул пиджак и застегнул его на все три пуговицы. Нужно было пойти на почту и отправить домой письмо. Он не был уверен, что сообщение о том, что его приняли и теперь он студент известного в России института, обрадует отца. Возможно, тот мечтает о его возвращении домой. Папа мудрый человек, умеющий предвидеть и понимающий суть вещей. Он не может желать сыну плохого. Мать, конечно, будет рада. Наверное, просто тому, что любимый сын жив-здоров и сумел сделать то, о чём мечтал. Пинхас перешёл на другую сторону проспекта и вошёл в небольшое почтовое отделение. Он купил конверт, попросил у служащего ручку и чернильницу, сел за столик возле окна, вынул из портфеля лист бумаги и начал писать. Закончив письмо, он заклеил конверт и бросил его в почтовый ящик. «Пожалуй, за неделю дойдёт», – подумал Пинхас.

Голубое с утра небо теперь затянулось облаками, закрыв собой тёплое северное солнце. Комнату он снимал в доходном доме, каких было множество в Санкт-Петербурге. Оттуда до института рукой подать, и многие иногородние студенты селились в таких домах по соседству. Завтра заканчивался срок аренды, и ему следовало зайти в контору и заплатить за месяц вперёд. А сейчас он просто пошёл к себе, поднялся на третий этаж и, ощутив усталость последних дней, с наслаждением растянулся на кровати.

4

– Лекция закончена, господа, – произнёс профессор и, задхватив с кафедры папку с бумагами, спустился с возвышения.

Студенты зашумели и задвигались в промежутках между рядами, ступеньками поднимающимися к задней стене аудитории. Послышались реплики и обрывки разговоров. Пинхас, занимавший с первых дней место в выбранном им ряду в середине зала, поднялся и стал пробираться к выходу. Большой перерыв давал возможность хорошо поесть и поговорить со знакомыми, которых с каждым днём становилось всё больше. В коридоре его уже ждал Дмитриев, парень крепкого телосложения, пышной гривой соломенных волос и белой косоворотке под тёмно-серым пиджаком. Сын зажиточного крестьянина, успешно торговавшего в столице галантереей, он имел петербургскую прописку и обширные связи и не раз оказывался Пинхасу хорошим советчиком в его делах и знакомствах.

– Хороший мужик Юрий Иванович, предмет свой, механику, знает и умеет преподать, – сказал Пинхас и по-дружески шлёпнул Николая по плечу.

– И ведёт себя с нами без апломба и высокомерия, – заметил тот. – Я голодный, как волк. Пошли-ка в столовку.

Недавно построенная большая столовая, заставленная множеством покрытых белыми скатертями прямоугольных столов, ещё сияла белизной стен и чистотой полов. Из широких окон в зал проникал тусклый свет пасмурного осеннего дня. Они стали в очередь к окошку раздачи. В кухне хозяйничали две уже немолодые женщины и повар, деловито колдующий над огромными, душащими жаром и запахами котлами с едой. Друзья получили тарелки со щами, пшеничной кашей и куском говядины и сели за свободный стол в дальнем углу. С первых дней Николай присматривался к этому высокому симпатичному парню из провинциального южного городка. Время от времени он прощупывал его, пытаясь понять его образ мыслей и всё более проникаясь уважением и доверием к нему. Он чувствовал его недовольство существующим положением и уже был готов начать с ним откровенный разговор.

– Пинхас, как ты думаешь, что нужно сделать в России, чтобы изменить к лучшему жизнь народа? – спросил Николай и внимательно посмотрел на друга.

– Уверен, что-то необходимо сделать, но не знаю, что, – задумался Пинхас.

– О народовольцах ты слышал?

– А кто они?

– «Народная воля», так называлась революционная организация. Она стремилась принудить правительство к демократическим реформам и использовала террор, как средство достижения этой цели. Народовольцы хотели подтолкнуть политические преобразования убийством императора Александра II.

– Я помню, отец мне рассказывал однажды об этом. Я тогда был ещё маленьким, когда в городе прошёл погром. Мы спасались у русского мужика, с которым отец дружил.

Он взглянул на Николая, с аппетитом глотающего кусочки мяса, и спросил:

– Неужели нет других методов борьбы?

– Народ живёт в рабстве и нищете. И ты при этом будешь заниматься демагогией и убеждать царя и его правительство, что так делать нехорошо? Тогда тебя арестуют и сошлют. И ничего не произойдёт, и не изменится. Всё останется таким, как было. Без кровопускания мы ничего не достигнем.

– Наверное, ты прав.

– Я тебе дам кое-что почитать. Только никому. Это запрещённая литература.

Николай огляделся, потом наклонился, вынул из стоящей возле стола сумки книжку с истёртой многими читателями обложкой и протянул её Пинхасу. Тот взял её и, пытаясь не привлекать внимание, положил в портфель.

Придя домой, Пинхас сразу принялся за чтение. Больше часа читал, не отрываясь. Закончив, он положил книгу на стол, потом подумал и сунул её под матрас. Несдобровать, если кто-нибудь увидит её у него. Она была как озаренье, осветившее тусклые закоулки сознания. Прежние его представления о жизни и общественном устройстве теперь казались ему наивными. Ему пока ещё не всё было понятно, но для него стало ясно, что преступная государственная власть и есть главный виновник экономического и политического рабства народа и против неё все средства хороши.

Пинхас потянулся, походил по комнате, и остановился возле окна, выходившего на глубокий, как колодец, двор. Он вспомнил тех еврейских парней из Гомеля и Могилева, которых видел в вестибюле после экзаменов, вынужденных вернуться восвояси ни с чем. И многих роменских приятелей и знакомых, которые даже не пытались вырваться из гетто черты оседлости, сознавая бессмысленность и обречённость своих попыток. Процентная норма и раньше виделась ему несправедливой незаслуженной карой. Но сейчас она логично связалась с преступной политикой по отношению к его народу, которую царь не желал отменить. Да и весь русский народ страдает от притеснения государства, держащегося только на насилии. А наверху фигура царя, олицетворяющего эту систему. Следовательно, «тираномахия», цареубийство неизбежно и целесообразно. А орудием переворота является учредительное собрание, которое проведёт необходимые реформы и передаст власть народу.

Он впервые прочёл ранее незнакомое ему слово «социализм», который должен стереть все национальные различия. Значит, подумал он, уничтожение самодержавия приведёт к освобождению и еврейского народа.

Вечерело и стало прохладно. Ему захотелось есть. Он накинул на плечи плащ и направился в находящуюся неподалеку харчевню.

5

На другой день по окончании лекции Пинхас вернул книжку Николаю.

– Давай-ка выйдем. Не хочу, чтобы нас здесь видели вместе, – предложил тот.

На улице было ещё светло, но серые тучи собирались к дождю и с моря дул свежий, напоённый влагой ветер. В такую погоду вряд ли кто-нибудь из охранки потянется за ними.

– Ну что, понравилась книжонка? – заинтересованно спросил Дмитриев.

– Порядок в голове навёл. Умный человек писал, Лавров.

– Да, он главный идеолог. В начале восьмидесятых годов, оказавшись за границей, он продолжал писать и издавал журнал «Вестник Народной Воли».

– А где они сейчас? – спросил Пинхас.

– Лет десять назад партия объявила о самороспуске.

– Почему?

– С самого начала они стали готовить покушение на Александра II. Попытки подрыва поезда, в котором царь возвращался из Крыма, не удались. Сработала только третья мина, которую взорвали под Москвой. Но вопреки обычному порядку царский поезд шёл первым, и подрыв произошёл под багажным вагоном. Потом Степан Халтурин, работавший в Зимнем дворце столяром, взорвал помещение под столовой, где должен был находиться царь. Но он задержался и остался в живых. Тогда погибло множество караульных.

– Всегда страдают простые люди, – сочувственно произнёс Пинхас.

– Ничего не поделаешь: «лес рубят – щепки летят». Правительство предприняло решительные меры. Народовольцев начали хватать. Один из арестованных дал показания, и полиция арестовала ещё людей. Организовали процесс шестнадцати. Двоих приговорили к смертной казни, остальных отправили на каторгу. Казнь товарищей заставила революционеров ускорить подготовку покушения на царя. Наконец, 1 марта, после множества неудач, провалов и арестов, покушение удалось. Первой бомбой были ранены казаки и прохожие. Бомбиста схватили, Александр подошёл к нему, спросил его о чём-то и вернулся к месту взрыва. И тут второй боевик, Гриневицкий, незамеченный охраной, бросил вторую бомбу и смертельно ранил царя, да и сам подорвался. После этого большинство активистов схватили. Был процесс над шестью, Желябовым, Перовской, Кибальчичем, Михайловым, Рысаковым и Гельфман. Пятерых казнили, а беременной Гельфман смертную казнь заменили каторгой.