Пётр Аркуша – Вольные мореходы. Книга первая: Медный щит (страница 1)

Пётр Аркуша

Вольные мореходы. Книга первая: Медный щит

Пролог

Нелен, хранитель ночи и ночных светил смотрел на нее с небес, и его холодное божественное сердце таяло. Очень долго он не решался спуститься к ней. Но однажды все же пролетел под серой дымкой облака, скользнул по нетронутому снегу и змеистым паром, почти невидном в темноте ночи, приблизился к ее жилищу. Он стал клубами медленно затекать внутрь, чуть приподнимая медвежью шкуру, закрывавшую вход. Она спала.

Поленья давно прогорели, и в очаге дотлевали последние угли. Он быстро возник в человеческом облике, и провел над углями рукой. Вспыхнул огонь.

Она проснулась, испуганно посмотрела на незнакомца большими черными глазами и молча поползла к стене. Он улыбнулся и взмахнул своей когтистой рукой перед ее лицом. Она закрыла глаза и без сил повалилась на подстилку. Он посмотрел на нее своими яркими зелеными глазами и шепотом приказал:

– Будь моей.

Она вытянула руки и на коленях пошла к нему…

У нее родился сын. Она назвала его Кану – меченый богами. Левый глаз дитя был зеленый, как у кота, и светился во тьме, а правый был черный, как уголь.

Шли годы, Кану взрослел. Жители деревни принимали его за демона и редко общались с ним. Мать раздобыла ему лук и стрелы, чтобы Кану научился охотиться. Добытые рога и шкуры он менял в деревне на утварь и одежду…

Однажды вернувшись с охоты, Кану нашел свою мать на снегу рядом с хижиной, всю в крови. Кругом валялись камни, а снег был плотно примят множеством ног. Она была еще жива. Ослабевшими руками она сняла с шеи амулет в виде серебряного круга, который ей подарил Нелен, и надела на сына.

Кану сжег хижину вместе с телом матери, а потом три дня в одиночестве бродил по горам. Через три дня он вернулся в деревню и превратил ее в пепелище, не пощадив никого…

I. Разграбление торговой галеры

Галера «Удача» рассекала упругим носом воды Пустынного моря. Почему это море назвали Пустынным, никто уже не помнил – имя прижилось издревле. Теперь его волны бороздили все, у кого было на чем плавать. Здесь процветали и рыбная ловля, и торговля, и пиратство.

Галера была без каких-либо флагов или символов, которые могли бы указать на ее принадлежность к одной из прибрежных стран, но большой коричневый парус наводил на определенные мысли. На веслах под жаркими лучами солнца сгибались полуобнаженные мужчины – крепкие и здоровые, ничуть не похожие на рабов. Да это и не были рабы – они называли себя вольными мореходами.

В первом ряду крепко налегал на весло рослый воин, на его спине лежал засаленный хвост черных волос, а все тело было иссечено давними порезами и рубцами. Левый глаз мужчины был закрыт кружком черной ткани, что придавало лицу довольно мрачное выражение.

Над галерой летели глухие удары барабанного ритма. Не быстрые – люди были измождены с самого утра, а под полуденным солнцем работа вовсе превращалась в пытку.

– Эх, почему капитан не хочет посадить рабов! – пробурчал бритый налысо парень, сидевший рядом с одноглазым.

– Молчи, – грубо оборвал его одноглазый. – Капитан знает, что делает. Рабы не будут грести так, как ты, и могут поднять бунт при первом же случае. Кроме того – их надо кормить. Ты согласен кормить вонючих нахлебников из своей доли?

– Иногда можно и покормить, – хрипло заметил парень. – Это каторга какая-то!

– Делай, как все, или мы тебя ссадим на берег. Думаю, любое государство обрадуется тебе! Ты, по-моему, попал в немилость всех правителей ойкумены, да и не ойкумены тоже, – ответил одноглазый, и на соседних скамьях довольно заржали.

– Ты, Кану, помощник капитана, тебе живется вольготнее, да и доля твоя выше.

– И гребу я посильнее… – добавил Кану, опять вызвав смех у гребцов на соседних скамьях. – Не нравится – уходи, Нер. Мы никого не неволим, мы – мореходы, и нам нет земного закона. Мы сами – закон, но наш закон не имеет права нарушать никто, если уж ступил на борт этого корабля.

Нер стиснул зубы и налег на весла, чтобы унять злость.

– Корабль! Вижу корабль! – неожиданно возопил с мачты впередсмотрящий.

– Чей? – спросил Кану.

– Царства Снезен.

– Какой?

– Торговый!

– Быстрее ритм! – заорал Кану, продолжая грести. – Где капитан? Капитан где? Где Лектиэл? Куда подевался этот сукин сын? В какой стороне корабль? – спросил он впередсмотрящего, задрав голову.

– Право по курсу!

– Право по курсу! – крикнул Кану кормчему, оставил весло и бросился к фальшборту. На горизонте крупным пятном виднелась пузатая торговая галера. Красный флаг, еле различимый в дымке, скрывавшей дальние предметы, указывал на царство Снезен. – Левый борт, суши весла! Ритм вдвое!

Барабанщик быстрее заколотил по сухой коже, и под веслами споро закипели волны.

– Левый борт! Весла на воду! – опять приказал Кану, следя за пенными отворотами, которые, как плугом, отбрасывали лопасти. Галера приближалась. Она быстро росла, становясь все ближе и доступнее, а в Кану клокотало желание битвы – то самое желание, которое, порой, бывает для мужчины дороже желания обладать женщиной. Когда галера выросла до таких размеров, что можно было различить курчавую голову капитана, Кану повернулся и крикнул:

– Трое – в кубрик за оружием и абордажными крюками! – с лавок мгновенно сорвались трое гребцов, и, грохоча сандалиями по деревянному настилу палубы, устремились выполнять приказание. Кану облизнул губы и глубоко вдохнул пропитанный солью морской воздух. Галера была совсем близко, она отчаянно пыталась ускользнуть от легкого и быстрого преследователя. Над волнами летел бешеный ритм барабана и слышался яростный хлест кнута, обминавшего спины рабов. В это время на палубе «Удачи» показался капитан Лектиэл. Он огладил бороду и, взглянув на торговую галеру, спросил:

– Кто приказал нагнать?

– Я! – отозвался Кану. Капитан одобрительно кивнул. В это время на палубу, звеня, посыпались вынесенное из кубрика оружие и доспехи.

– Облачитесь! – рявкнул Кану и вырвал из груды меч, щит и панцирь из тяжелых пластин. Мореходы с грохотом бросили весла и стали быстро разбирать оружие. «Удача» почти не замедлила своего хода, продолжая упорно скользить, рассекая волны. На галере царства Снезен яростно мелькал кнут и слышалась неразборчивая речь, скорее всего – брань. Шипели волнами весла, выгадывая последние десятки локтей, но всем было ясно, что корабль обречен.

– Крюки! – заорал Кану, и тотчас же в белое, обожженное солнцем небо взвились хвосты веревок. Несколько крючьев упали в воду, но большинство зацепились за фальшборт, один даже замотался вокруг мачты. К веревкам, выхватив мечи, бросились воины, охранявшие груз. Галеры столкнулись. Раздался треск ломаемых весел и отчаянные крики рабов, прижатых рукоятями к скамьям.

– На абордаж! – прохрипел Кану и первый прыгнул на борт галеры, обрушивая меч на голову ставшему ему на пути воину. С яростными криками вольные мореходы ринулись вслед за Кану. На палубу полилась кровь, а к небесам взлетели предсмертные крики. Кану сражался в первых рядах, вертясь, как мельничная лопасть, и поражая всех, кто пытался к нему подступиться. Сверкнул клинок – и оскаленная голова покатилась ему под ноги. Обратным движением Кану разрубил чью-то грудь, и вогнал оружие в живот нападавшему сзади. Его черный глаз полыхал жаждой крови, а движения были точны и стремительны, словно Кану ничуть не устал после изнурительной гребли.

На него набросились еще двое, блестя кривобокими саблями. Он вспорол горло одному так, что тот, блюя кровью на палубу, упал к ногам Кану. Затем одноглазый мореход отбил несколько ударов второго противника и, со звоном смяв своим громадным мечом золотистый панцирь, разрубил его тело от плеча до середины груди. Воин удивленно покачнулся, и, выронив оружие, грохнулся на палубу. Кану резко развернулся и выбросил щит навстречу солнцу. Сильно ударил топор, щит содрогнулся, и в это время мореход, изогнувшись, всадил меч из-под щита в живот нападавшего. Сталь смяла кольчугу, словно это была ткань, из разверзшейся плоти на доски хлынула кровь, противник-бородач захрипел и упал на колени. Резким движением Кану отсек ему голову и побежал в каюту капитана.

По всему кораблю вольные мореходы добивали выживших матросов. Палуба почернела от крови, на досках распростерлись трупы в самых невероятных позах, с выпученными глазами и оскаленными ртами. Кану задержался на миг, холодно окинул взглядом эту картину, и, распахнув дверь, ворвался в каюту. Тяжело дыша, кто-то набросился на него из темноты. Кинжал скользнул по пластинкам доспехов, Кану отбросил щит и, схватив напавшего за руку, смял ее так, что тот со вскриком выронил оружие. Затем мореход рванул незнакомца к себе и приставил меч к его горлу. Яростно вращая глазами и конвульсивно качая подбородком, на морехода косился старик.

– Ты кто? – спросил Кану.

– Гестед.

– Кто ты? Провидец? Колдун? Торговец? – прохрипел мореход.

– Я… я плыл…

– Дурак! – Кану швырнул Гестеда на пол и занес над ним меч. Старик извернулся и застонал:

– Нет! Не надо! Пощади! Там… там есть щит.

– Какой щит? – удивился Кану и опустил меч. – Ну-ка покажи мне.

– Да, да… – закивал головой старик, поднялся на ноги и, шатаясь, подошел к низкому столу, на котором были разложены карты ойкумены, придавленные массивной бронзовой чернильницей. Опустившись на колени, Гестед залез под стол и чем-то загремел там.