Пётр Алёшкин – Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах. Том первый (страница 98)
Слинкин Федор – командующий Северным фронтом повстанцев Тобольского уезда[950].
Крестьянским командирам – в основном бывшим унтер-офицерам царской армии – противостояли гораздо более квалифицированные и опытные командиры Красной Армии, дослужившиеся до высоких офицерских чинов в старой армии. Шорин В. И., помощник Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики по Сибири [См.: Приложение 2], а также его начальник штаба Афанасьев Ф. М. были полковники царской армии. Комбриг Рахманов Н. Н., за руководство подавлением крестьянского восстания в Тюменской губернии награжденный орденом Красного знамени, в царской армии имел чин штабс—капитана. Начдив Корицкий Н. И., командующий войсками охраны и обороны железной линии Челябинск—Омск и прилегающей к ней полосы, Петропавловской группы войск также имел офицерский чин в царской армии. Данное обстоятельство подчеркивает абсурдность заявлений об офицерском заговоре как причине Западно—Сибирского восстания.
Гражданское вооруженное противоборство обусловило жестокость, которую проявляли обе стороны. В феврале 1921 г. Тюменский губисполком в специальной листовке предупреждал население: «Товарищи крестьяне! …Нашему терпению может быть конец. Да, мы жалеем, не в пример вашим вожакам, деревенские избы, невинных жителей, женщин и детей. Но у нас хватит пушек, чтобы в случае упорства сровнять с землей села и деревни. Если бессмысленные беспорядки будут продолжаться и мешать нам устраивать мирную жизнь, с болью в сердце, но во имя блага десятков миллионов рабочих и крестьян мы вынуждены будем употребить более решительные меры»[951]. Приказ начальника советских войск Курганского боевого участка от 15 февраля объявил: за каждого убитого ответственного работника и коммуниста – расстрелы заложников, взятых из каждого села и деревни. Курганский уездный исполком 16 февраля возложил ответственность за неприкосновенность членов ревкомов на население волостей с применением высшей меры наказания – расстрела каждого десятого из жителей из того селения, где совершено насилие над членами ревкомов, за каждого ревкомовца. Президиум Курганского уездного комитета РКП (б) 1 марта принял постановление о расстреле заложников за восстание в уезде: расстрелять 24 заложника, их имущество конфисковать[952]. Подобное решение никак не входило в компетенцию партийного органа. С другой стороны, в приказе по Южной Народной повстанческой армии Ишимского уезда 22 февраля 1921 г. заявлялось: «…врагам трудового народа пощады не будет. Лиц, замеченных в противодействии Народной армии, уничтожать на месте, а имущество отбирать, а семьи забирать заложниками и в случае измены уничтожать. Борьба идет на смерть. Пощады никому не будет – или же с народом, или же против него»[953].
Сибирский крестьянин, по складу своего природного ума привыкший к прагматичному подходу к любому делу, решаясь на отчаянный шаг – восстать против государственной власти, – отдавал себе отчет, что обратной дороги может не быть, прекрасно осознавал последствия восстания в случае его ликвидации не только в отношении себя самого, но особенно в отношении семьи, родных, родного селения. Данный фактор заставлял повстанцев отчаянно сопротивляться. В воззвании повстанческого штаба Лапушинской волости Курганского уезда Челябинской губернии от 15 февраля 1921 г. говорилось: «Больше года как мы – трудовое крестьянство Сибири – томились под игом коммунизма. Они, не давшие нам ничего, кроме арестов и расстрелов, отобрали у нас хлеб, мясо, шерсть, кожи и почти все, что мы имеем, заставили нас, не знавших никогда голода, – голодать. Они, не признававшие Бога, хотели и детей наших заставить забыть Его. Они – враги наши… Помните, товарищи, что если эти звери—коммунисты вернутся, они нас не помилуют. Одни из нас будут расстреляны, другие будут изнывать в тюрьмах, третьи будут снова томиться в коммунистическом гнете, и гнет этот будет более томителен, чем он был ранее»[954].
Количество потерь среди повстанцев превышало на порядок потери карательных войск. По официальным милицейским отчетам, в Тобольском уезде по одному из районов милиции соотношение количества убитых и расстрелянных повстанцами, с одной стороны, и количества убитых и расстрелянных советскими войсками составляло 1:10, по другому району – соотношение еще более отличалось – 1:19[955]. В донесении командования 61—й стрелковой бригады ВНУС сообщалось: с 1 февраля до 7 марта потери бригады в Ишимском уезде составили 250 убитых и раненых, в то же время потери повстанцев только до 20 февраля оценивались до 3 тыс. убитых и раненых[956]. В телеграмме председателя Сибревкома Смирнова Ленину от 12 марта 1921 г. соотношение потерь советской стороны к повстанцам определялось как 1:15. Отмечалось при этом, что в Петропавловском уезде при подавлении восстания было убито 15 тыс. крестьян, в Ишимском уезде – 7 тыс. В качестве примера потерь с советской стороны приводился особый образцовый отряд Рослова В. И. в Петропавловском уезде: в ходе боев с повстанцами из 600 человек личного состава в отряде осталось 100 человек[957]. В докладе штаба Помглавкома по Сибири назывались цифры потерь советских войск: к 23 марта количество раненых составило 1996, убитых – до 550. При этом оговаривалось, что в данное количество не вошли значительные потери Приуральского военного округа[958].
Основную часть потерь повстанцев составили потери среди местного населения. Причины заключались в политике коммунистической власти не столько по отношению к повстанцам, сколько к мирному населению. Приказы советского командования содержали требования расстреливать на месте без суда всех, захваченных с оружием в руках, брать и расстреливать заложников за разрушение железнодорожной линии и телеграфной связи, за оказание помощи повстанцам, сжигать и уничтожать артиллерийским огнем целые деревни, поддерживавшие мятежников или оказывавшие упорное сопротивление. Помглавкома по Сибири Шорин отдал 22 февраля письменный приказ командующему войсками в Тюменской губернии комбригу Рахманову при взятии деревни Травное: окружить ее со всех сторон, установить орудия на близкие расстояния и прямой наводкой разрушать каменные строения; производить взрывы домов при помощи ручных гранат, поджоги домов при помощи горючего материала[959]. Аналогичные приказы отдавали нижестоящие командиры. Командир 115—й стрелковой бригады Полисонов 2 апреля отдал приказ: деревни Боровую, Ярковское и Бигилу (Гилеволиповской волости) сжечь[960]. Широкое распространение получили расстрелы без суда мирных жителей. Отсюда такие колоссальные потери на повстанческих территориях. Характерно в этой связи обращение повстанцев полка П. С. Шевченко к коммунистам в июле 1921 г., которое содержало прямую угрозу: «Товарищи, первым долгом уведомляем вас о том, а именно, чтоб вы не делали зверской расправы с партизанскими семьями, а то даем вам честное слово, что вас и ваши семьи партизаны будут уничтожать до корня. И будем производить такую короткую расправу, что хуже которой не может быть. Одним словом, будем всех превращать, как говорится, в капусту. Довольно вас миловать, довольно прощать вам за ваше зверство. Так вот, примите к сведению…»[961].
Главным средством разрешения конфликта оставались насилие, военные действия. Командование красноармейских частей угрожало командирам и комиссарам, проявлявшим миротворческую инициативу, суровым наказанием. Мятежникам выдвигалось лишь одно условие: полная и безоговорочная капитуляция. Строгое указание председателя Сибревкома Смирнова всем командующим советскими войсками от 15 марта 1921 г. требовало отвергать всякие переговоры с повстанцами, не признавать их как равную силу[962]. Ликвидацией восстания руководила созданная 12 февраля 1921 г. Сибирским бюро ЦК РКП (б) чрезвычайная тройка. В нее вошли председатель Сибревкома И. Н. Смирнов, помощник главкома вооруженными силами Советской Республики по Сибири В. И. Шорин, представитель ВЧК в Сибири И. П. Павлуновский. 14 февраля Смирнов снова телеграфировал Ленину о восстании.
Оценка восстания со стороны сибирского руководства претерпела кардинальное изменение после середины февраля. Положение стало тревожное. Командование советских вооруженных сил Тобольского боевого участка телеграфировало об этом Помглавкому по Сибири (аналогичные телеграммы были направлены в адрес Сиббюро ЦК РКП (б), Уральского бюро ЦК РКП (б), Тюменского губкома пратии, командующему войсками Приуральского военного округа). В тексте данной телеграммы обращает на себя внимание признание: движению не придавали серьезного значения – не предвидели, что ситуация резко изменится. Командование требовало срочной помощи. 24 февраля Тюменский губком РКП (б) затребовал от центра дополнительные вооруженные силы[963]. 11 марта 1921 г. руководство Тюменской губернии направило телеграмму в ЦК РКП (б), президиум ВЦИК и заместителю председателя Реввоенсовета республики Э. М. Склянскому. Текст телеграммы свидетельствовал о растерянности губернского руководства: «В пределах Тюменской губернии не имеется в нашем распоряжении ни реальной силы, ни вооружения, ни обмундирования, ни огнеприпасов. Присланный из Казани полк оказался небоеспособным, частями переходит на сторону противника в полном вооружении… Положение становится серьезным, поскольку ликвидация беспорядков приняла затяжной характер: придется признать в этом году в губернии крах посевной кампании… лесозаготовительных работ… лишение центра России хлебозапасов, рыбы, пушнины и прочее… Настойчиво, решительно требуем от вас немедленного принятия всех необходимых мер для быстрейшей ликвидации беспорядков в смысле соответствующего воздействия на Сибирское военное командование, в смысле непосредственной помощи с вашей стороны. Нужны реальные силы, вооружение, обмундирование, огнеприпасы. Нужна помощь партсилами… партийно-советские аппараты разрушены, во многих волостях члены партии поголовно уничтожены, 75% всего состава продработников уничтожено… без помощи центра все попытки наладить снова партсоветскую жизнь губернии безнадежны… неопределенность и неизвестность усугубляют тяжесть положения»[964].