Пётр Алёшкин – Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах. Том первый (страница 33)
Кропоткин предлагал для этого широко использовать тракторы, интенсивную обработку полей, искусственное орошение, распространить передовые приемы мелкого огородничества и садоводства на крупные хозяйства. Все это, по его оценке, должно приносить вдвое больший урожай, изобилие продуктов, при этом каждый крестьянин затрачивал бы на работу не более нескольких десятков часов в год. Материальное благополучие позволило бы, по Кропоткину, изменить представления о крестьянине как о «диком звере», работающем вместе со своей семьей с утра до вечера, не имея при этом ничего, кроме плохой избы или хижины, хлеба да кваса. Крестьянин, получив достаток, выпрямил бы наконец свою спину, воспользовался бы досугом и производил бы в несколько часов в день все, что нужно для жизни не только его семьи, но и еще сотни человек[293].
Несмотря на уверения автора, что «это не сказка», очевидна утопичность его идей. Это замечание относится и к вопросу о взаимоотношениях города и деревни. Кропоткин предлагал наладить прямой равноправный товарообмен между городом и деревней: крестьянину город может предложить то, в чем он нуждается – орудия труда, одежду: «Пусть город пошлет в деревню не комиссара, опоясанного красным или разноцветным шарфом, с приказом вести припасы в такое—то место, а пусть пошлет туда друзей, братьев, которые скажут крестьянам: „Привозите нам свои продукты и берите из наших складов все, что хотите“ … Нам скажут, может быть, что это требует полного переустройства общества»[294]. В конце жизни, в условиях Советской власти, Кропоткин пересмотрел многие свои взгляды. Он пришел к заключению о неэффективности ставки исключительно на крупное государственное машинное хозяйство, отмечал необходимость развития кооперации[295].
Анархокоммунистическая теория в условиях советского военного коммунизма сосредоточилась на критике большевизма как политического течения, не предлагая конкретных путей построения свободного и справедливого общественного устройства. Критический настрой проявился в рассуждениях одного из теоретиков анархокоммунизма –
Дальнейшая эволюция политики большевизма в описании Аршинова имела следующий характер: эксплуатируя революционные устремления рабочих и крестьян к свободе, равенству и социальной независимости, большевизм подменил их идеей Советской власти. Идею власти Советов трудящиеся революционной России в первые месяцы после октябрьского переворота восприняли как идею их местного общественно—экономического самоуправления. Благодаря смешению революционной идеи трудящихся со своей политической идеей организации власти большевизм приблизил к себе массы и широко использовал их доверие. Коммунистическая власть устанавливалась военным порядком. Сначала с помощью военных дивизий установилась власть партийных политических ревкомов, после того, как власть укрепилась, появились Советы рабочих и крестьян, якобы создавшие эту власть. Аршинов утверждал: в большевизме нет основы для подлинной социальной революции трудящихся, выраженной в стремлении трудиться до последних сил во имя народного блага. Все его усилия, подчас огромные и упорные, свелись к созданию органов власти, поставленных над народом. Преобразования, проведенные большевизмом в жизни рабочих и крестьян, определялись коммунистической идеологией.
Национализацию промышленности, земли, городских жилищ, торговли Аршинов рассматривал как основу большевистского коммунизма. Национализация, по Аршинову, вылилась в абсолютное огосударствление всех форм народной жизни. Не только промышленность, транспорт, образование, органы продовольствия сделались собственностью государства, но все трудящиеся в целом и каждый трудящийся в отдельности, его труд и энергия; даже профессиональные и кооперативные организации рабочих и крестьян были огосударствлены. Государство – все, отдельный рабочий – ничто на практике стали заповедью большевизма. Государство получило олицетворение в чиновниках – фактически они являлись всем, трудящиеся – ничем. Национализация, по мысли Аршинова, вырвав трудящихся из рук отдельных угнетателей, отдала их в более цепкие руки одного хозяина – государства. Отношения между трудящимся и новым хозяином остались такие же, что были раньше между трудом и капиталом, с той лишь разницей, что коммунистический хозяин – государство – не только эксплуатировало трудящихся, но и само их карало, так как обе эти функции – эксплуатация и наказание – оказались в нем совмещены. Во всех проявлениях произошла замена частного капитализма капитализмом государственным. Коммунистическая национализация представляла собой новый тип производственных отношений, при котором экономическая зависимость трудящихся сконцентрировалась в одном кулаке – в государстве. Это по существу нисколько не улучшило положение трудящихся. Всеобщая трудовая повинность и милитаризация труда – суть национализированного хозяйствования.
Особенно трудное положение трудящихся сложилось в деревне. Крестьяне получили возможность пользоваться землей бывших помещиков и иных собственников. Но это благо им дала не коммунистическая власть, а революция. Они десятки лет рвались к земле, и в 1917 г., еще до появления Советской власти, крестьяне уже завладели ею. Большевизм объединился с крестьянством в захвате помещичьих земель, но только потому, что иначе нельзя было победить общего противника – земельную буржуазию. Из этого не следует никоим образом, подчеркивал Аршинов, что коммунистическая власть собиралась наделить крестьян землей. Как раз наоборот – идеалом этой власти являлась организация единого земельного хозяйства, принадлежащего одному хозяину – государству. Советские земельные хозяйства, обрабатываемые наемными рабочими и крестьянами, – вот образец, по которому коммунистическая власть стремилась построить государственное земледелие во всей стране.
К организации государственно—капиталистического земледелия требовалось подходить с осторожностью и постепенностью. Резкий перевод десятков миллионов крестьян из положения самостоятельных хозяев в положение наемников государства был чреват опасной бурей, которая могла привести коммунистическое государство к катастрофе. Конкретное строительство коммунистической власти в деревне после революции свелось к насильственному вывозу из сел и деревень продовольствия и сырья и к борьбе с крестьянскими движениями, порожденными на этой почве. Политические права крестьянства оказались ограничены обязательным созданием сельских и волостных Советов, полностью подчиненных коммунистической партии. Больше никаких прав крестьяне не получили. Многомиллионное крестьянство в губерниях попало под власть губернских комитетов партии. Вместо получения прав образовалось вопиющее бесправие крестьян. Государственный советский аппарат был создан таким образом, что все руководящие нити этого аппарата находились в руках партийной диктатуры, выдающей себя за авангард пролетариата.
Рабочие и крестьяне в коммунистическом государстве, по мнению Аршинова, социально порабощены, экономически ограблены, политически бесправны. Встав на путь всеобщего огосударствления, большевизм неминуемо должен был наложить свою руку и на духовную жизнь трудящихся. Основной чертой большевизма являлось утверждение партийной воли методом насильственного подавления личности. Творчество трудящихся в государстве коммунистов оказалось подавлено. Под предлогом борьбы с буржуазными и контрреволюционными идеями была уничтожена вся некоммунистическая пресса, включая прессу, которая издавалась и поддерживалась широкими массами трудящихся. Никому не позволено вслух высказывать свои мысли. Подобно тому, как большевизм распланировал всю общественно—хозяйственную жизнь страны согласно своей программе, так и духовную жизнь народа он вогнал в рамки своей доктрины. Живое поле народной мысли, народного творчества превратилось в мрачную казарму партийной учебы и зубрежки. Всякое стремление заглянуть за стену партийной школы объявлялось вредным и контрреволюционным. Искажение революции и ее перспектив, которое внес большевизм своей диктатурой, не могло пройти без протестов со стороны масс и без борьбы с подобным искажением. Но эти протесты, считал Аршинов, привели не к ослаблению политического гнета, а к укреплению его. Началась длительная полоса государственного террора, превратившая всю Россию в сплошную гигантскую тюрьму, где страх стал добродетелью, а ложь – обязанностью. Не имея естественной опоры в крестьянстве, коммунистическая партия неминуемо прибегла к террору и режиму всеобщего порабощения[296].