ПТСР TEAM – ПТСР team. Пехота бессмертна-2 (страница 5)

– Не знаю, – ответил я. – Вот жду Фьорда.

– Так Фьорд на Запорожье, у них там тяжело сейчас. А ты что умеешь? Каким видами вооружения владеешь?

Я начал перечислять, замполит посмотрел на меня и сказал:

– Наверное, во взвод разведки пойдёшь. Ладно, потом определимся.

В итоге я оказался в составе избитого батальона, выведенного из-под Запорожья. Батальон пополнился и окреп с новыми силами, мы проводили слаживание. В это же время сменилось руководство отряда. Новая метла мела по-новому и ужесточала дисциплину внутри подразделения, что в итоге привело к ряду мелких инцидентов, но они особо ни на что не повлияли. Наши дни стали похожи друг на друга. Подготовка к БЗ шла полным ходом, мы не вылезали с полигона: тактика, стрельба, работа с БПЛА. Незаметно настала глубокая осень и выезд на первую боевую задачу.

Задача была – оказать содействие штурмовикам под каким-то селом.

Уходящее ноябрьское солнце скрывалось меж свинцовых облаков, гася зарево заката.

Но срывающиеся с неба холодные капли заставили оторваться от этого зрелища, спуститься в окопы и зайти обратно в блиндаж. В полутора километрах от нас шел бой, и звуки, доносившиеся оттуда, погрузили меня в глубокие размышления о том, какой контраст эта обстановка представляет с моей прошлой жизнью… Мысль скользнула в воспоминания о местах, где проходило моё детство.

Альфа позвал меня, сказав, что уже работы сегодня не будет, да и погода портится.

Следуя по узким извилистым окопам, мы приблизились к блиндажу, где располагался штаб батальона. На входе стоял контрактник, молодой парень, на вид лет 20. Вежливо попросив нас почистить обувь от «лечебной» донецкой грязи, он поинтересовался, что за странный автомат у меня в руках. Я улыбнулся, потому что это был обычный АК–74М, а на его лице тем временем читалось неподдельное удивление. Но сил что-то объяснять у меня не было.

Войдя в светлый и тёплый блиндаж, мы начали снимать экипировку, чтобы оставить у входа самые грязные вещи. В глубине лежали наши спальные мешки, и, добравшись до них, мы стали готовиться ко сну, пока местный комбат объяснял своим бойцам необходимость подвига в лесопосадке. Не вдаваясь в подробности разговора, мы легли спать.

Спустя некоторое время меня разбудил громкий спор.

– Я сам пойду, если надо!

– Они сказали, без офицера не пойдут никуда!

Посмотрев на свои часы, я понял, что спал всего два часа, и снова провалился в сон.

Спустя ещё час меня разбудил местный капитан и попросил подойти к комбату. Комбат окинул меня взглядом, который редко увидишь у мужчин: казалось, что он не особо и хочет, но вынужден обратиться ко мне и явно переживает по какому-то поводу.

– Как тебя зовут?

– Скиф.

– А имя?

– Скиф.

– Я понял. У меня замполит батальона «300», его не могут вытащить. У меня в батальоне нет медиков. Забери его, пожалуйста, и помоги, у него что-то там с ногой. Вроде оторвало или просто осколки, непонятно.

– Хорошо, схожу.

Я пошёл туда, где лежала куча моей экипировки, и начал собираться. Ко мне подошёл начальник разведки нашего отряда и сказал:

– Ты не обязан туда идти, наша задача другая.

– Ладно тебе, схожу я за ним.

– Я тебе такого приказа давать не буду.

– Ты же знаешь, мне в принципе сложно что-то приказывать, – улыбнулся я, надевая шлем.

На выходе из блиндажа ко мне обратился лейтенант. Это был высокий улыбчивый и слегка полноватый парень, на вид похожий на одного из тех таджиков, которых я задерживал в прошлой жизни.

– Ты Скиф?

– Да.

– Меня зовут Баха, и мне приказано проводить тебя до крайней позиции.

Я кивнул в ответ, перекинул через плечо медицинскую сумку и взял автомат. Мы вышли из блиндажа. Холодный воздух окончательно разбудил меня, но тёмное затянутое тучами небо не оставило шансов что-либо разглядеть. Пришлось включить ПНВ[6].

Не пройдя по окопам и десяти метров, Баха предложил выйти на открытую местность и двигаться быстрее. Петляя по окопам, заполненным грязью, мы бы потратили гораздо больше времени. Взяв хороший темп, мы двинулись вдоль посадки. В ПНВ я рассматривал нашу сожжённую технику, оставшуюся после последнего штурма. Звуки боя в стороне, к которой мы приближались, не стихали.

В голове я перебирал различные алгоритмы помощи, вспоминал, как осматривать пострадавшего, и несколько раз повторил себе, что нужно написать время на турникете.

Когда мы дошли до той точки, которая считалась крайней, Баха показал мне, куда примерно идти, а сам остался со своим взводом. Пройдя вперёд ещё несколько сотен метров, я увидел двух парней, которые несли замполита на бескаркасных носилках. Я подбежал к ним и, взяв носилки спереди, первым делом спросил, что с ним. Парни рассказали, что был сброс – и ему вроде бы рассекло ногу, но и они точно не знали, что именно произошло.

Затащив замполита в окопы, я начал осмотр с головы. Он кричал, что у него повреждена только нога, но я вежливо попросил его замолчать и не мешать. Проведя осмотр и не обнаружив других серьёзных повреждений и обильного кровотечения, я срезал жгут с поврежденной ноги, наложил провизорный турникет, поставил обезбол в неповреждённую ногу. Перебинтовавшись, мы вновь двинулись по окопам с носилками. Однако когда мы прошли метров 50, стало ясно, что так будем идти слишком долго, и нужно выбираться на открытую местность и двигаться быстрее. Разведчики попросили заменить их на местных бойцов. Один из них сбегал до соседнего блиндажа и привёл четверых заспанных парней, которые не до конца понимали, что от них требуется.

Я объяснил бойцам, что это их офицер и его нужно эвакуировать. Они особого энтузиазма не проявили, но взяли носилки. Уставшие, с хроническим недосыпом, они несли его по самому краю лесопосадки. Глядя на них, я понимал, что моя усталость не стоит даже рядом с их круглогодичным пребыванием в этих окопах.

Звуки боя оставались позади, отдалялись, и мелкий моросящий дождь превращал чернозём под ногами в бесконечную грязь… грязь, в которой были мы все и снаружи, и внутри.

Когда наша процессия добралась до батальонного блиндажа, мы осторожно опустили замполита – и я смог более детально его осмотреть. Протерев бледное лицо, посмотрел в его глаза и моргнул, давая понять, что всё будет хорошо. Убедившись, что его жизни более ничего не угрожает, я оставил его под присмотром одного из бойцов, что охранял вход в блиндаж в ожидании группы эвакуации, поблагодарил парней, которые помогали эвакуировать, а сам отправился спать до рассвета.

Наутро меня разбудил общий гул – парни собирались работать с новой точки в «серой зоне». Они предложили мне остаться, так как я ночью уходил работать, но я отказался, сказав, что без меня они «потеряют мамулю»[7].

Позавтракав глотком воды, я дошёл до местного комбата и предложил ему выделить бойцов на группу эвакуации. На что он одобряюще кивнул головой. Экипировавшись, мы вышли из блиндажа. Посмотрев на серое свинцовое небо, которое придавало совершенно особую атмосферу донецкой осени, я вспомнил берег родной Волги в ноябре и те свинцовые облака, что под карканье ворон уходили вдаль до самого горизонта.

Группа выдвинулась знакомым маршрутом по узким извилистым окопам.

У крайнего блиндажа мы встретили того самого Баху, и он предложил нам чай, но мы отказались, сказав ему, что не голодны: брать лишнее у парней не было желания.

Пока мы там стояли, я спросил одного из солдат, как давно он здесь служит.

Он ответил, что уже полтора года не покидал это направление. Раз в пару недель их на день возят помыться, постирать вещи, а затем отправляют обратно в окопы.

Наш разговор прервал прилёт 120-мм мины всего в паре метров от позиций. Ударная волна прошла по земле, часть окопа осыпалась. Баха выглянул из блиндажа, ругаясь на войну, погоду и на всё, что происходит вокруг.

Тем временем Мансур и Чёрный уже развернули оборудование и решили осмотреть местность – ну и сделать сбросы на позиции противника. Я зашёл в блиндаж, который уходил более чем на два метра вглубь, и присел у входа, чтобы навести порядок в медицинской сумке, пока мои парни летали. Вдруг поблизости прилетела «полька», и мне показалось, будто на шлем что-то упало. На ощупь это было похоже на кусок земли, и, взяв его рукой, я кинул его в глубь блиндажа, где стояла кромешная тьма. Вдруг из темноты раздался голос:

– Зачем кидаешься мышами?!

Я перепугался и включил фонарь. В темноте сидел мужик лет 45 с уставшим лицом. Он щурился от света, смотрел на меня и закрывал грязной рукой глаза.

– Извини, пожалуйста, не знал, что ты тут, – ответил я ему.

Повисла неловкая тишина, и я решил дойти до парней, чтобы спросить, как обстоят дела. Полностью погружённые в дело, они азартно сбрасывали ВОГи на позиции противника. Всю работу испортило ноябрьское небо, которое опять принесло дождь. Мы доложили о результатах начальнику разведки, и тот сказал собираться обратно.

Два кассетных прилёта определили наш маршрут движения по окопам в мокрой грязи, которая уже даже перестала раздражать. Сознание смирилось, что от неё уже никуда не деться, что всё, что нас окружает в данный момент, это грязь. Именно та грязь, которая помогает разглядеть сущность человека, потому что тяжело в этой грязи носить повседневные маски лицемерия и лжи.

Проходя мимо одного из заваленных блиндажей, который откопал местный боец, мы увидели, как он с руганью вытаскивает оттуда тело погибшего ВСУшника. В какой-то момент рука трупа оторвалась, и воин, заматерившись благим матом, выкинул её за пределы окопа в сторону ВСУшных позиций и продолжил вытаскивать остальное тело. Мы пожелали ему успеха в его нелёгком деле, на что он буркнул что-то под нос, продолжая свои попытки.