Профессор N – Эпоха нейропотребления (страница 3)
Вторая, более зловещая стадия цифрового каннибализма – это некрофагия, пожирание мертвого. После того как мы до блеска вылизали тарелку собственного прошлого, алгоритм начинает предлагать нам нечто новое. Но это «новое» – лишь искусная имитация жизни. Это контент, сгенерированный машиной на основе анализа триллионов единиц контента, созданного ранее людьми. Это музыка, написанная нейросетью, которая уловила все гармонические последовательности и ритмические рисунки, вызывающие у нас дофаминовый отклик. Это картины, нарисованные искусственным интеллектом, который смешал стили всех великих мастеров в идеально усвояемый визуальный коктейль. Это тексты, написанные языковой моделью, которая знает, какие слова и в каком порядке вызывают у нас иллюзию глубины и сопричастности.
Это пища мертвецов. В ней есть все формальные признаки жизни, но отсутствует сама жизнь. В этой музыке нет боли композитора, в этих картинах нет прозрения художника, в этих текстах нет поиска истины, который мучил автора. В них нет следа человеческого несовершенства, нет случайной ошибки, нет оговорки, нет дрогнувшей руки, нет запинки в голосе. Это безупречные, стерильные, синтетические продукты. Они – цифровой крахмал, пустые углеводы для нашего сознания. Они заполняют пустоту, но не питают ее. Потребляя их, мы привыкаем к вкусу небытия. Мы приучаем свои рецепторы к тому, что искусство не должно ранить, философия не должна смущать, а музыка не должна переворачивать душу. Оно все должно быть «приятным», «интересным», «залипательным». Эти слова – эпитафии на могиле подлинного переживания.
Мы становимся потребителями призраков, каннибалами, пирующими на кладбище культуры. Мы проглатываем ремиксы ремиксов, симулякры симулякров. Культура, некогда бывшая живым, бурлящим, непредсказуемым процессом, превращается в огромный архив, в базу данных, из которой алгоритм черпает сэмплы для создания все новых и новых Франкенштейнов. Эти монстры сшиты из плоти гениев, но в них никогда не ударит молния живого таланта. Они могут ходить, говорить, даже имитировать эмоции, но их глаза мертвы. И мы, вглядываясь в эти мертвые глаза, поедая эту мертвую плоть, постепенно умираем сами. Наша способность отличать живое от мертвого атрофируется. Мы теряем вкус к подлинности. Нам начинает казаться, что этот синтетический продукт и есть настоящая еда, потому что она всегда доступна, всегда вкусна, всегда безопасна. А настоящая, живая культура – дикая, колючая, непредсказуемая – начинает казаться нам чем-то опасным, чужеродным, несъедобным.
Третья стадия – самая страшная. Это уже не аутофагия и не некрофагия. Это каннибализм в его социальном измерении. Привыкнув потреблять контент, мы начинаем относиться к другим людям как к контенту. Человек в нашей ленте перестает быть личностью. Он становится набором сигналов, единицей информации, подлежащей немедленному потреблению и оценке. Его радость – это «милый» пост, который можно лайкнуть. Его горе – это «грустная» история, под которой можно оставить сочувствующий эмодзи. Его гнев – это «хайповый» тред, в котором можно поучаствовать, чтобы получить свою дозу адреналина. Мы пролистываем чужие жизни так же, как пролистываем мемы с котиками и рекламные объявления. Мы откусываем кусок от чужой свадьбы, затем кусок от чужих похорон, затем кусок от чужого политического манифеста, не задерживаясь ни на чем дольше нескольких секунд.
Мы пожираем друг друга. Не тела, но образы. Мы потребляем тщательно отфильтрованные, срежиссированные, упакованные в удобный формат фрагменты чужих реальностей. И этот процесс лишен всякой эмпатии. Эмпатия требует времени, усилия, погружения. Она требует признания другого как сложного, противоречивого, равного тебе субъекта. Наш цифровой каннибализм превращает другого в объект, в блюдо дня. Мы не стремимся понять его, мы стремимся его классифицировать, оценить и перейти к следующему. Этот человек – «токсичный», этого – «отменить», этот – «наш», этот – «чужой». Социальные сети стали гигантским разделочным столом, где мы с хирургической точностью (или, скорее, с варварской грубостью) кромсаем сложные человеческие идентичности на удобоваримые ярлыки.
И в этом процессе пожирания других мы предлагаем и себя в качестве пищи. Мы сами тщательно готовим себя к подаче на стол. Мы выбираем самый лестный ракурс, накладываем самый красивый фильтр, пишем самый остроумный или самый жалостливый текст. Мы упаковываем свою жизнь в аппетитный, легко усвояемый продукт. «Вот моя порция успеха. Вот мой гарнир из страданий. Вот мой десерт из самоиронии. Ешьте, пожалуйста. Только не забудьте поставить лайк – это ваша плата за обед». Мы вступаем в чудовищный симбиоз, где каждый одновременно и каннибал, и добровольная жертва. Мы пожираем пустоту чужих отполированных образов и предлагаем взамен свою собственную пустоту. И этот пир никогда не кончается, потому что он не утоляет главного голода – голода по подлинной человеческой связи.
Что же такое эта пустота, которую мы с таким остервенением пожираем? Это не вакуум, не отсутствие чего-либо. Напротив, эта пустота до краев наполнена. Она наполнена шумом. Она наполнена информацией. Она наполнена изображениями, звуками, текстами, сигналами. Но это наполнение особого рода. Это наполнение без веса, без плотности, без субстанции. Это как упаковочный пенопласт, который может заполнить огромную коробку, но при этом не весит почти ничего и не имеет никакой ценности, кроме одной – не дать настоящим вещам удариться друг о друга.
Пустота – это мир без трения. Вспомните, как вы ищете информацию в старой библиотеке. Вы идете вдоль стеллажей, вдыхаете запах пыли и клея. Вы берете тяжелую книгу, листаете ее пожелтевшие, шершавые страницы. Вы можете случайно наткнуться на другую книгу, на интересную пометку на полях, оставленную кем-то десятилетия назад. Сам процесс поиска – это физический, тактильный опыт, полный сопротивления и случайных открытий. Теперь сравните это с поиском в интернете. Вы вводите запрос, и через долю секунды перед вами – идеально релевантный ответ. Путь от вопроса к ответу стал гладким, как лед. Исчезло трение, исчезло сопротивление материала, исчезла сама текстура реальности. Мы скользим по поверхности информации, не погружаясь в нее. Эта гладкость, это отсутствие сопротивления и есть пустота.
Пустота – это мир без тишины. Не той тишины, что была в первой главе, тишины исполненных желаний. А тишины настоящей, той, в которой рождаются собственные мысли. Наш информационный поток не прерывается ни на секунду. Мы просыпаемся и тянемся к смартфону. Мы едим, глядя в экран. Мы едем в транспорте, уткнувшись в экран. Мы засыпаем под звуки подкаста или видео. Любая пауза, любая лакуна в потоке стимулов немедленно вызывает у нас тревогу. Мы боимся остаться наедине с собой, потому что боимся обнаружить, что внутри – та самая пустота, которую мы так усердно пытаемся заполнить извне. Мы используем внешний шум, чтобы заглушить внутреннюю тишину. Но именно в этой внутренней тишине и происходит самое важное: самоанализ, рефлексия, рождение новых идей, осознание собственных чувств. Пожирая бесконечный контент, мы пожираем саму возможность для нашего внутреннего мира состояться.
Пустота – это мир без иерархии. В бесконечной ленте новость о начале войны соседствует с рецептом яблочного пирога. Фотография из зоны гуманитарной катастрофы идет следом за рекламой новой модели кроссовок. Трагическое и комическое, важное и ничтожное, вечное и сиюминутное – все смешано в один гомогенный поток. Все становится равнозначным. Все становится просто «контентом». Эта энтропия смысла обесценивает все. Если все важно, значит, ничто не важно. Наша способность к различению, к выстраиванию иерархии ценностей атрофируется. Мы теряем моральный и экзистенциальный компас. Мы плывем в мутном океане информации, где нет верха и низа, нет ориентиров, нет островов смысла, на которые можно было бы высадиться и перевести дух. Это и есть пожирание пустоты: мы пропускаем через себя этот поток обессмысленных сигналов, и он вымывает из нас остатки собственной структуры, собственных ценностей.
Этот процесс цифрового каннибализма порождает новый тип человека – человека-воронку. Он не производит, он только потребляет. Он не создает смыслы, он их проглатывает. Его внутренний мир – это не сад, который нужно возделывать, а бездонная яма, которую нужно постоянно чем-то заполнять. Но эта яма обладает чудовищным свойством: чем больше в нее бросаешь, тем больше она становится. Каждая порция контента не насыщает, а лишь на мгновение притупляет боль голода, которая тут же возвращается с новой силой. Возникает порочный круг, неотличимый от наркотической зависимости. Скроллинг, свайп, клик – это наши ритуальные жесты, наши маленькие инъекции, которые дают нам короткий дофаминовый всплеск, иллюзию новизны, иллюзию сопричастности.
Мы превратили свое сознание в пищеварительный тракт, а весь мир – в пищу. Но эта пища отравлена. Она отравлена отсутствием человеческого тепла, отсутствием подлинности, отсутствием смысла. И побочный продукт этого пищеварения – не энергия для жизни и творчества, а апатия, тревога и глубинное, невыразимое чувство одиночества. Мы пируем на самом грандиозном пиру в истории человечества, окруженные миллиардами других пирующих. И никогда еще мы не были так голодны и так одиноки.